– Секундочку. Ага, нашел. Он признался, что употреблял алкоголь, но утверждал, что не имеет привычки напиваться сверх меры.
– Как он вел себя?
– Об этом у меня здесь ничего не написано. Но Кристианссон сообщил, что – секундочку, ага, вот – что он неуверенно стоял на ногах, что он говорил спокойно, но время от времени у него заплетался язык.
Мартин Бек сдался. Колльберг оказался упрямее.
– Как он выглядел?
– Об этом в протоколе ничего не написано. Но я припоминаю, что он был одет аккуратно.
– А каким образом он получил рану?
– Должен сказать, что весьма трудно составить себе ясное представление о том, как, собственно, это произошло. Показания очень противоречивы. Если не ошибаюсь – да, вот, пожалуйста – Матссон показал, что его ранили около полуночи. Йёнсон же сообщил, что это произошло после часа ночи. Было ужасно трудно объяснить подобное несоответствие.
– Но тот, другой, вообще напал на него или нет?
– Вот показания Иёнсона. Бенгт Эйлерт Иёнсон показывает, что Матссона, с которым он познакомился при выполнении служебных заданий, знает почти три года и что случайно встретил его пятого января утром. Матссон жил в гостинице «Савой» и, поскольку он был один, Йёнсон пригласил его к себе на ужин в…
– Хорошо, хорошо. А что он говорил об этом нападении?
Баклунд начинал немного раздражаться. Он перелистал несколько страниц вперед.
– Йёнсон отрицает, что намеренно напал на него; он признает, что около одного часа пятнадцати минут толкнул Матссона, в результате чего тот упал и порезал себе руку бокалом, который держал в ней.
– Но ведь он пырнул его ножом?
– Ну да, об этом в протоколе говорится чуть раньше. Сейчас я посмотрю. Ага, вот. Матссон сообщает, что незадолго до полуночи подрался с Бенгтом Йёнсоном и во время этой драки тот пырнул его ножом, который, как полагает, он до этого видел в квартире Иёнсона. Вот видите! До полуночи! В час пятнадцать! Это разница в один час и двадцать минут! Здесь также имеется заключение врача из муниципальной больницы. По его описанию, рана поверхностная, пяти сантиметров в длину, сильно кровоточила. Края раны…
Колльберг подался вперед и проницательно посмотрел на мужчину с протоколом.
– Это нас не интересует. Что ты сам об этом думаешь? Ведь что-то произошло. Почему? И как?
Баклунд уже не мог скрыть своего раздражения. Он снял очки и принялся лихорадочно протирать стекла.
– Ну-ну, – сказал он. – Что произошло, то и произошло. Все записано здесь, в протоколе. Если я не могу как следует объяснить, что имеется в протоколе, не понимаю, как смогу объяснить все это дело. Если хотите, можете сами его прочесть, все материалы в вашем распоряжении.
Он положил протокол на край стола. Мартин Бек равнодушно перелистал дело и потом посмотрел, на последних страницах этого сочинения, на фотографии, сделанные на месте происшествия. На фотографиях были кухня, гостиная и каменная лестница. Все в образцовом порядке, чистое и красивое. На лестнице было несколько маленьких пятнышек, величиной с булавочную головку. Не будь они обозначены белыми стрелками, никто бы их и не заметил. Он передал документ Колльбергу, с минуту барабанил пальцами по подлокотнику и потом спросил:
– Матссона ты допрашивал здесь?
– Да, в этом кабинете.
– Вы, наверное, долго разговаривали.
– Да, он был вынужден дать самые подробные показания.
– Какое впечатление он на тебя произвел? Я имею в виду, как человек.
Баклунд уже был настолько раздражен, что не мог сидеть спокойно. Он непрерывно перекладывал с места на место предметы на полированной столешнице и, наконец, вернул все в первоначальное, образцовое состояние.
– Какое произвел, такое и произвел, – заявил он. – Обо всем до мельчайших подробностей сообщается в протоколе. Я уже это говорил. Кроме того, драка произошла на личной почве и Матссон, в конце концов, не хотел делать заявление. Не понимаю, что вы хотите знать.
Колльберг вообще не заглянул в протокол и отодвинул его в сторону. Потом предпринял последнюю отчаянную попытку.
– Мы хотим знать твое личное мнение об Альфе Матссоне.
– У меня нет никакого личного мнения, – сказал Баклунд.
Когда они выходили, он сидел за столом и читал протокол. Взгляд у него был упрямый и решительный.
– О Боже! – воскликнул Колльберг в лифте.
У Бенгта Иёнсона был одноэтажный домик с открытой верандой и палисадником. Калитка была открыта, на дорожке сидел на корточках у детского велосипеда светловолосый загорелый мужчина. Руки у него были испачканы маслом, он пытался надеть на колесо соскочившую цепь. Рядом с ним стоял мальчуган лет пяти с гаечным ключом в руке и с интересом наблюдал за тем, что он делает.
Когда Колльберг и Мартин Бек вошли в открытую калитку, мужчина встал и вытер руки о штанины брюк. Ему было около тридцати, он был в клетчатой рубашке, грязных брюках цвета хаки и деревянных башмаках.
– Бенгт Йёнсон? – спросил Колльберг.
– Да, это я.
Он недоверчиво смотрел на них.
– Мы из стокгольмской криминальной полиции, – сказал Мартин Бек. – Мы пришли, чтобы попросить вас предоставить нам кое-какую информацию об одном вашем друге, Альфе Матссоне.
