Для меня присутствие Зитиной дочки было переменой весьма значительной, даже тяжкой, а порой и вовсе раздражающей. Я не привыкла к тому, что ни на минуту больше не оставалась одна, и не знала, как позаботиться о ребенке, хотя Ассунтина, будучи для своего возраста девочкой вполне самостоятельной, и старалась доставлять мне как можно меньше проблем. Мой дом, особенно комната, которую бабушка называла «гостиной» и где принимала клиентов, Ассунтине всегда нравился. Она была просто очарована двумя обитыми ситцем креслами, высоким узким зеркалом, которое можно было наклонять вперед-назад, и особенно швейной машинкой. По сравнению с каморкой без окон и внутренних стен, где она жила раньше, остаться со мной для нее было все равно что переехать в королевский дворец. Ей нравилось открывать и закрывать окна и ставни, прикрывать кухонную дверь, чтобы по квартире не распространялись запахи, когда мы готовили цветную капусту, по несколько раз подряд бегать в туалетную кабинку на заднем дворе, выплескивать туда полные ведра воды, за которой не приходилось ходить к фонтану, поскольку вода в моей квартирке текла из крана, как и во дворе, – прямо над ванночкой с рифлеными бортами, где я стирала белье. Это тоже вызывало у Ассунтины невероятное восхищение: она то и дело просила у меня платочки на стирку и терла их так энергично, что те разлетались в клочья.
Прошло уже несколько дней. Все время, что девочка была в школе, я проводила дома за шитьем, размышляя о случившемся в поезде. И, хотя злость на Гвидо никуда не исчезла, стоило мне вспомнить его взгляд, его голос, как мое сердце плавилось от нежности.
Около половины второго, когда я заканчивала обметывать последнюю простыню, в дверь постучали. Открыв, я с некоторой досадой увидела Ринуччу, «молодую» служанку Дельсорбо, и внутренне напряглась, готовая с ходу отвергнуть любое предложение. И предложение не замедлило поступить, но с несколько неожиданной стороны – от донны Личинии.
– Дон Урбано умирает, – сообщила Ринучча. По ее тону я поняла, что о моих отношениях с Гвидо и о том, что мне уже известно о болезни хозяина, она не знала. – Кирика от его постели не отходит, совсем отчаялась, бедняжка…
«Добрый и верный раб»[13], – непроизвольно всплыли в голове строки из Писания. Вот только с чего бы Ринучче упоминать о страданиях Кирики? Что такого любопытного в этой детали?
– Донна Личиния, должно быть, в отчаянии, – ответила я. – Потерять ребенка – это так тяжело. Особенно когда тебе самой сто лет в обед.
– Донна Личиния хочет, чтобы ты зашла подшить погребальный покров шелковым галуном: пообтрепался он со времен донны Виттории. Если не в ночь, так завтра тело придется выставить для прощания, и все должно быть готово.
Она так и стояла, спрятав руки под фартук: ждала, пока я отложу шитье и начну собираться. Ни малейшего колебания, ни малейшего сомнения в моем согласии: я ведь всегда приходила, когда меня звали, а на сей раз дело и впрямь было срочным.
Как я могла отказать, не объяснив, что произошло между мной и доном Гвидо?
– Я взяла к себе в дом одну девочку. Пусть она сперва из школы вернется, до тех пор я не могу уйти.
– Донна Личиния не обрадуется, если ты заставишь ее ждать, – хмыкнула Ринучча, удивленная и раздосадованная тем, что приказ хозяйки не был исполнен в мгновение ока. Я же тем временем лихорадочно размышляла, каким еще предлогом могла бы воспользоваться, чтобы не идти. Отказать без причины значило бы нажить себе очень могущественного врага. Донна Личиния пустила бы слух, что я ненадежна, капризна, что на меня нельзя рассчитывать, и я потеряла бы клиентуру. А один только Бог знает, как мне сейчас, с Ассунтиной на руках, нужны заказы.
– Ну же, шевелись, – сурово прикрикнула на меня Ринучча. – Не слышишь, вон она возвращается, твоя крестница.
В переулке и впрямь послышались голоса ватаги ребятишек, запрудившей всю мостовую. Кто-то оглушительно вопил: «Мам, я есть хочу!»
Не прошло и минуты, как на пороге в наглухо застегнутом пальто инженерской дочки и в красном шарфе, обмотанном вокруг головы, возникла Ассунтина. Рекомендации врача она восприняла буквально, да и пальто, по правде сказать, прикрывало ее куда лучше, чем шаль. Сложив букварь и тетрадь на стул, она вопросительно уставилась на Ринуччу.
– Мне нужно пойти поработать. В шкафу на кухне есть хлеб и сыр. Молока себе сама согреть сможешь? А после сиди дома, пока не вернусь. – На всякий случай я надела ей на шею шнурок, к которому привязала запасной ключ. – Никому не открывай. И швейную машинку трогать не вздумай!
С этими словами я захлопнула дверь и бросилась догонять Ринуччу. По пути на Виа Чезаре Баттисти у меня сложился план, как вести себя, если столкнусь с Гвидо. Сделаю вид, что мы не знакомы, решила я. Разумеется, заговорить со мной при бабушке он не осмелится. Отчаяние прошло, я снова набралась смелости. И двигала мной в первую очередь обида, даже почти злость: вот до чего довел меня этот синьорино-обманщик, благородный дон, не стоящий и кончика моего мизинца!
