В этой книге собраны несколько рассказов и сценариев. Часть из них стала основой для постановки в одном из театров Польши под руководством Татьяны Тышкевич. Объединяет их психологичность и драматизм, а также умение видеть в реальной жизни магические метафоры.
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Как-то раз я устроилась интернатуру в «дуру». Я училась в меде и думала, не выбрать ли мне психиатрию.
Девианты и неадекватные люди всегда меня манили – как нечто заповедное, как чудовища в ночном лесу. Я с детства ощущала, что безумие и волшебный лес с оборотнями, лешими и прочими вурдалаками как-то глубоко связаны. Мне даже иногда виделось, что город – это как бы разум, а лес – это подсознательное, древнее, переданное с кровью, с родительской невербалкой. Сны, грезы в минуты внезапного транса. И вот эти щекочущие вопросы – а что там? Что за гранью?
Безумие чем-то сродни смерти. Ведь живем мы не телом, а личностью. Тело лишь несет наше «Я», хотя в то же время и формирует его. Разное тело, разная история формирует разное «Я». И Именно это «Я» нам и дорого. Мы защищаем крепость своего я, но в этой крепости разводятся крысы.
Так вот: заглянуть в безумие – это как заглянуть в смерть. В свою смерть, потому что только твоя смерть для тебя реальность. Смерть других – это как расставание. Ну взял человек и уехал. У тебя нет этого опыта. Разве что сон, но сон просто окутывает тебя, ты проваливаешься в его покой, как в пренатальное состояние. В околоплодных водах – в комфорте и безопасности ты отдыхаешь от страхов дня, чтобы потом воскреснуть и тянуть нить будней дальше. Но иногда ты понимаешь, что внутри тебя есть тайна – твоя собственная смерть. Ты хочешь подготовится к ней заранее, чтобы встретить во всеоружии и тогда ты начинаешь искать туда дорогу – в темный волшебный лес.
Безумие – это смерть. Смерть твоего «Я». Откуда появляется безумие? Изнутри, из плохой биологии? Из плохих генов? Или извне? Неумелый ли Мастер лепил сосуд твоего тела или твои сны довели тебя до тревожного беспокойства и неуверенности?
Чтобы узнать это, ты вынужден сделать первый шаг. Это настоящая битва – потому что там, в этом путешествии внутрь себя, ты непременно встретишь чуудовище. И это чудовище, которое живет в лабиринте твоего внутреннего города, может быть опасно, как Минотавр для Тесея. Ведь Тесей мог вполне погибнуть от рогов быкочеловека, а мог, победив его, не найти дорогу назад.
Я тогда думала, что любовь – это единственное, что может спасти от безумия, хотя она и сама своего рода безумие. И у меня не было такой нитки, чтобы быть уверенной в возвращении.
Я волновалась перед первым посещением «дуры», как мы ее называли между собой. То, что я увидела в дурке, больно вонзилось в мой мозг. Мозг визжал, словно его пилили циркулярной иглой от больных мыслей. Запах. Безумие пахнет. И еще как. Оно пахнет ужасом. И помоями. Как будто в мозг этих людей накидали всяческий мыслехлам, мусор – и теперь он там гниет.
Это были огрызки «Я», «Я», слепленные из чужик убеждений, привычек, «Я», поеденное молью. Они – почуяв токи моего мозга оборачивались и глядели на меня алчными блестящими глазами. И довольно быстро я поняла, что надо закрывать дверку, иначе все лярвы перелезут на мой чердак.
И лишь в одной из палат я нашла то, что мне было интересно. Этот человек не был безумен. От него пахло не страхом, а печалью. Мне захотелось узнать – зачем он здесь? Его глаза были ясны, как у святых на иконах.
И я спросила:
– Простите, может быть мой вопрос покажется вам смешным, но… почему вы здесь?
– Я забыл свое имя. Никто не знает, кто я, – сказал человек. – Говорят, что меня ударили по голове. Меня нашли на улице без документов и денег. И никто не искал меня. Я помню математический формулы. Стихи, музыку, но кто я – я забыл.
Я задумалась. Мозговые волны этого человека проникали в меня приятно и тепло. В них не было зла. Они звучали как низкая японская флейта, как ветер в тополиной листве, как шорох листьев в осеннем парке, как шум теплой метели… В них хотелось быть.
– Вы умеете молчать, – сказал человек. – Мне было бы приятно с вами. От жильцов устаю.
– Понимаю, – кивнула я и вдруг увидела кошку.
Она потерлась о мою ногу. Замурлыкала. Черно-белая кошка. Пухлая и мягкая.
Кошка вспрыгнула на кровать, и человек ее погладил.
– Это моя кошка. Не знаю, как она тут оказалась. Вы ее видите? Врачи говорят, что никакой кошки нет.
– Вижу, – сказала я. – Черно-белая мягкая кошка. Чем вы ее кормите?
– Я ее не кормлю. Кажется, она ходит на кухню и там что-то находит себе. Вы за нее не волнуйтесь. Она уже год живет тут.
– А вы?
– Три. Три года.
На этом наш разговор оборвался, меня позвали исполнять обязанности.
Кошка осталась с больным.
– Что он тебе говорил? – спросил у меня врач – крепкий жесткий мужик лет сорока.
– Ничего. Сказал, что не помнит, кто он. Что попал в аварию. Мне кажется, что он нормальный.
– Он говорил тебе про кошку?
– Н-нет, – соврала я почему-то. Мне показалось, что кошка – это секрет, который нельзя говорить.
– Это правда? Про аварию?
– Правда, – сказал доктор. – Не слушай его. Он очень умный, но он шизофреник. А для юных девочек это опасно.
– Хорошо, – сказала я, и внутри у меня щекотнуло.
