Это был жест, усвоенный очень давно, и отвыкать от него Марек не хотел. Он имел право на свои собственные жесты.
Брат даже не один раз, а несколько упоминал, что в зале, куда он, правильный до полного беспредела, трижды в неделю ходит подкачивать мускулы, тренируются также два молодых священника. Они приезжают довольно поздно, на хорошей машине, в штатском, ведут себя обыкновенно, могут и посмеяться, если смешно.
Марек нагнал священника и наконец поздоровался с ним. Сразу, не дожидаясь вопросов, объяснил, что был принят за старшего, тогда как он — младший. Получилось суетливо, он ненавидел в себе эту суету, возникавшую всякий раз, когда кого-то о чем-то приходилось просить. И потому Марек, оборвавшись на полуслове, задал вопрос про Касьяна.
— Ну, про этого святого теперь мало кто помнит, — сказал удивленный батюшка. — По-моему, у нас в храме его образа никогда и не было. И не Касьян, а Кассиан правильно. Кассиан Римлянин, два монастыря основал в Галлии, мужской и женский. Был богословом, но я, каюсь, его труды читал лишь в отрывках. Как раз у него есть любопытное рассуждение о допустимости лжи.
Батюшка замолчал, как бы желая убедиться, что рассуждение Мареку интересно. Марек изобразил внимание — ему и в самом деле захотелось знать, что там намыслил его ночной безумец.
— Рассуждал он так: если прибежал к тебе убийца, ища укрытия, такое укрытие по человеколюбию надлежит ему предоставить.
— По человеколюбию? — недоверчиво переспросил Марек.
— Да, — твердо ответил молодой батюшка. — Сейчас поясню. Если придут за ним ищущие его — городская стража, или, как теперь, милиция, — и спросят о нем, допускается им солгать и сказать: не знаю, где он. Это делается, дабы дать убийце возможность и время на покаяние.
— А если он вообще никогда не покается?
— То это будет уже его проблема, — совсем по-современному ответил батюшка. — Вы же, если способны к человеколюбию, должны позаботиться, чтобы у него была такая возможность — добровольно покаяться и отдать себя в руки правосудия. Это — тот минимум, который может для него сделать ваше человеколюбие.
— Где же мне его взять? — спросил Марек, причем не своим голосом, а голосом безумца, вообразившего себя святым Касьяном. Батюшка не ответил, и тут только до Марека дошло, что вопрос прозвучал не снаружи, посредством голосовых связок, но внутри. И чей он был — следовательно, неизвестно.
— Но ведь ложь — грех? — спросил он уже вслух, давая волю своей страсти к словесным хитросплетениям, к тонкому заковыристому диспуту.
— Грех, в котором потом можно покаяться. Но сказать правду в этом случае — еще больший грех. Потому что правдой вы отдаете на смерть человека, не успевшего осознать свой грех, который куда больше лжи, и покаяться в нем.
Марек хотел сказать, что, с покаянием ли, без покаяния ли, убийцу все равно казнят, но промолчал. Он понял, что тут — немного другая логика, основанная на другом фундаменте, и надо будет как-нибудь на досуге потолковать о ней — но не с профессиональным богослужителем, а хотя бы с начитанным Зильберманом.
— Интересный святой, — только и заметил он.
— В народе его сильно извратили. Но это одни суеверия — будто Касьян недобрый, будто три года в аду живет, и на четвертый только его Господь на землю пускает.
— А почему три года в аду? — заинтересовался Марек.
— Так у него же память двадцать девятого февраля, раз в четыре года. Вот всякие глупости про високосный год с ним и связывают. А образ… С образом такое дело — его обычно так вешали, чтобы видеть только на выходе. Над дверью, понимаете? И изображали с черным ликом. Вас ведь это интересовало?
— А ризы? Какие ризы? — быстро спросил Марек.
— Это как иконописцу на ум придет, тут канона, кажется, нет.
— Спасибо, — с тем Марек поспешил к выходу — смотреть, нет ли там все же Касьяна в белых ризах.
Но не было.
Двадцать девятое февраля — точно! Кто-то когда-то сказал: Касьяновы именины, только Марек не догадался переспросить.
Угораздило же родиться…
Шуточки подсознания?
Но дверь-то хлопнула всерьез и громко. Опять же, лоб и щека ощущали шершавость заборной доски.
С днем рождения, сказал Касьян — и был прав.
Вот именно — с днем рождения…
Канкан.
Движение руки к мобилке уже стало привычным. И место мобилки — справа от монитора, и те волны, которые бегут по дипслею за секунду до звонка…
— Слушай, дело есть, — сказал Федькин голос. — Выручай, за мной не заржавеет.
