В своем имении Контарини никого не принимает, за исключением единственного друга, художника Винтера. Винтер играет особую роль в жизни Контарини: он появляется как раз тогда, когда герой нуждается в наставлении. Впервые Контарини встречает Винтера в годы своего отрочества, когда мальчика терзают муки творчества. Винтер раскрывает Контарини эстетическое единство деятельности поэта и художника: «Слова — всего лишь мел и краски. Художник и поэт должны следовать одному и тому же пути. Оба они в равной степени должны учиться у природы и создавать прекрасное» (Ibid.: 55). Во время депрессии героя после смерти отца Винтер вдохновляет его на продолжение творческой деятельности: «Всякий человек — от поэта до гончара — создан для того, чтобы творить» (Ibid.: 370).
Барон Флеминг-старший и художник Винтер сюжетно почти не соприкасаются, однако композиционно они противопоставлены главному герою. Барон Флеминг побуждает сына к деятельности «практического человека». Винтер, наоборот, уже при первом знакомстве распознаёт в Контарини поэта (см.: Ibid.: 55) и поощряет его стремление к творчеству. Этому противопоставлению соответствует раздвоенность души самого персонажа: с одной стороны, тщеславие побуждает главного героя «управлять людьми», и Контарини делает блестящую карьеру в неназванном скандинавском королевстве; с другой стороны, глубоко укоренившийся в нем мир поэтического воображения влечет его к творчеству. Поскольку, как полагает Контарини, «век стихосложения прошел» (Ibid.: 269), усилия героя направлены на создание произведений художественной прозы.
Конфликт внутренних устремлений Контарини отмечен исследователями. Как утверждает американский литературовед Ричард Левин, «Контарини колеблется между политикой и искусством» (Levine 1968: 43). Даниел Шварц вторит ему, считая, что герой «не может решить, чему посвятить свои силы: литературе или политике» (Schwarz 1979: 32). Этот конфликт исследователи целиком и полностью возводят к биографии писателя. Наиболее четко выражает свою позицию по данному вопросу Б.-Р. Жермен. Он пишет:
Роман трогателен, если читать его как беллетризованную автобиографию Дизраэли, каковой он, несомненно, является, ибо книга эта есть не что иное как отражение собственных мечтаний автора, его сомнений и горестей, неудач и отчаяния, которые были привнесены из прошлого и лишь слегка завуалированы. В своем «искалеченном» дневнике полтора года спустя Дизраэли заметит, что роман этот — единственный из трех [романов], в которых автор поведал о своих тайных чувствах, — действительно отражает его поэтическую натуру.
Опираясь на данный тезис Жермена, Даниел Шварц приходит к следующему выводу:
<…> проникнутое драматизмом изображение творческих способностей Контарини помогло Дизраэли убедиться, что он (автор «Контарини Флеминга». — И.Ч.) может стать премьер-министром (в то время как он, по существу, никому не был известен), а уже в его бытность членом парламента — обнаружить средства для достижения этой невероятной цели.
В поддержку такой реконструкции того, как произведение воздействует на автора, можно было бы привести хорошо известный всем биографам Дизраэли факт: летом 1834 года Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн (1779–1848; см. ил. 97), спросил Дизраэли, кем он хочет быть, и тот ответил, что желает стать премьер-министром (см.: Monypenny, Buckle 1968/I: 258–259). Однако на момент публикации «Контарини Флеминга» (май 1832 года), который почти совпадает с началом серии безуспешных попыток Дизраэли войти в парламент (июнь 1832 года), сведений о том, что у Дизраэли возникали подобные мысли, не было, а значит, реконструкция Шварца требует уточнений.
