Если Вальтер Скотт, прибегая к художественному вымыслу в своих исторических романах, например в «Айвенго» («Ivanhoe»; 1819), действие которого разворачивается, как и действие «Алроя», в XII веке, и затрагивает еврейскую тематику, наряду с фольклором «пользовался материалом археологии, и биографии, и всех подсобных исторических дисциплин» (Реизов 1965: 491), то что же питало воображение Дизраэли, когда он писал о «расцвете средневекового еврейства во времена правления Алроя»? У Шварца читаем:
Дизраэли хотел утвердить подлинность своего необыкновенного повествования. Поэтому он ввел в качестве издателя-комментатора образ еврейского историка и ученого. Впрочем, Дизраэли наверняка понимал: мало кто из читателей обнаружит, что он, автор, допускал вольности в отношении легенды об Алрое и фактически имел представление лишь о разрозненных обрывках каббалистической традиции. Интересно, не является ли образ комментатора в некотором роде нарочитой насмешкой над теми читателями, которые относятся к комментариям <…> слишком серьезно и принимают за чистую монету то, что нередко по сути своей является простой тарабарщиной? Разве не чувствуется оттенок иронии с каменным лицом в таких строках из предисловия к изданию 1845 года: «Что до сверхъестественных деталей в этом романтическом романе, они заимствованы из „Каббалы“ и достоверны»? Дизраэли, судя по всему, знал, что при наличии множества противоречивых источников нельзя быть точным ни в отношении легенды об Алрое, ни в том, что касается каббалистической традиции.
Вполне очевидно, что «разрозненные обрывки» сведений о «каббалистической традиции» и легенде об Алрое не могли служить фундаментом для создания «исторического полотна» о жизни еврейской общины на Ближнем Востоке в XII веке, тем более что в романе, сюжет которого строится не вокруг конкретного события, как у Скотта (см.: Реизов 1965: 367), а вокруг превратностей судьбы главного героя, отсутствуют картины «расцвета средневекового еврейства», которые следовало бы принять за достоверное историческое повествование. Поэтому необоснованным представляется тезис Флавина о том, что в «Алрое» Дизраэли преуспел на поприще исторической беллетристики (хоть он и стремился усвоить ее внешние формы). «Алрой» — плод художественного вымысла писателя, или, по терминологии Шварца, «героическая фантазия», главное действующее лицо которой, как справедливо отмечает Флавин, является «типичным дизраэлевским персонажем».
В тексте «Алроя» встречается скрытая шекспировская цитата. Когда незадолго до решающего сражения Алрой и Хонейн обсуждают, не изменит ли Алрою его военачальник Шерирах, уже однажды прощенный за участие в бунте против своего повелителя, Хонейн, оставшийся в Багдаде вместо Шерираха, просит Алроя дать ему кольцо с печаткой, знак царской власти. Алрой отказывает ему, вспоминая случай, когда он отдал кольцо Ширин как раз накануне смерти Джебэстера.
Алрой побледнел.
— Нет, Хонейн, однажды оно уже покидало меня, и более этого не случится. Ты потревожил струну, звон которой меня печалит. На моей совести лежит ноша; отчего так и какова она, мне неведомо. Я невиновен, ты же знаешь, что я невиновен, Хонейн!
— Я отвечу за Ваше Высочество. Можно поверить, что тот, кто достаточно вспоен молоком человеческой доброты (курсив[61] наш. — И.Ч.), чтобы пощадить такого человека, как Шерирах, когда тот встанет у него на пути, необычайно благороден и милосерд <…>.
