В раскаленной пустыне Алрою встречается родник, и пилигрим ощущает благосклонность живой природы к нему. Верный конь служит ему до последнего вздоха. Лев, который уже готов наброситься на героя, отступает от намеченной жертвы под ее волевым взглядом. Орел, пролетающий над головой Алроя, дарит ему «пучок свежих ароматных фиников» (Ibid.: 27). Путь пилигрима лежит к горной пещере, где обитает еврейский праведник Джебэстер, некогда наставлявший Алроя. Знаток каббалистики, Джебэстер уже давно разгадал, что в душе его ученика таятся «зачатки великих подвигов», но в то же время он признаёт, что в крови у юноши «есть загадка <…>, которую его ученость не в силах постичь» (Ibid.: 33).
Находясь у Джебэстера, Алрой видит сон и, просыпаясь в большом волнении, говорит наставнику, что во сне слышал голос, вещавший ему, что он «помазанник Божий» (Ibid.: 35). Джебэстер разделяет веру Алроя в то, что на него снизошла благодать: «В грозной книге нашего мистического знания написано, что <…> никто не сможет нас освободить до тех пор, пока в одиночку, без чьей-либо помощи не добудет скипетр, которым Соломон некогда правил в своем кедровом дворце» (Ibid.: 38). Алрой отправляется на поиски скипетра Соломона, который «может быть найден лишь среди неведомых усыпальниц древних еврейских царей», и «никто не осмелится прикоснуться к нему — если только он не является их потомком» (Ibid.: 43).
По пути в Иерусалим, где, согласно преданию, покоятся останки «древних еврейских царей», Алроя ждут приключения. Он попадает к разбойникам, но избегает гибели, ибо их предводитель Шерирах проникается к нему дружескими чувствами в память о своей матери-еврейке (см.: Disraeli 1846: 46–48). В пустыне Алроя застает песчаная буря, принесенная самумом, и в Багдад путник приходит в таком бедственном состоянии здоровья, что, если бы его не лечил придворный врач багдадского халифа, с которым героя сводит счастливый случай, он мог бы погибнуть от лихорадки. Врач Хонейн оказывается родным братом Джебэстера. Однако Хонейн выбрал иную стезю. В молодости он так же, как и Джебэстер, был предан «безнадежному и бесцельному» делу, а затем, осознав его бесперспективность, уехал в Константинополь, выучился там врачебному искусству и, возвратившись, «надел их чалму» (Ibid.: 68–69). Он убеждает Алроя: «Воспользуйся моим опытом, дитя <…>. Здесь никто и ни за что не узнает тебя. Я представлю тебя самым знатным людям как своего сына от какой-нибудь прекрасной гречанки. Перед тобой откроется мир» (Ibid.: 69). Однако Алрой стоит на своем. Прежде чем герой покидает Багдад, Хонейн предоставляет ему возможность увидеть Ширин, любимую дочь багдадского халифа, и встреча с ней глубоко западает в душу Алроя.
«В таких перенаселенных городах есть нечто фатальное. Вера может процветать только в уединении» (Ibid.: 82), — думает Алрой, расставаясь с Багдадом. Он чувствует силу своей веры, когда, очутившись ночью в полном одиночестве среди древних гробниц, смотрит издалека на Иерусалим, и через какое-то время в его зрительном восприятии картина города, занятого крестоносцами, сменяется совершенно другим изображением:
<…> он стоял на Масличной горе; перед ним был Сион. Но что до всего остального — как же сильно отличался ландшафт от того, который он впервые увидел несколько дней назад! Окрестные холмы пестрели виноградниками и светились от блеска летних дворцов <…>.
Подобная смена зрительных ощущений и предшествующие ей мистические приключения героя, в которых стираются границы между фантастическим и реальным, приводят его в экстатическое состояние:
«Бог моих предков! — вскричал Алрой, — я бедное, слабое существо, и жизнь моя прошла в мечтах и видениях <…>. Где я? Я сплю, или же это явь?» <…>. Он опустился на землю, закрыл лицо руками; судя по всему, перегруженный разум покинул его — и он зарыдал.
Но апогей религиозного опыта Алроя наступает только тогда, когда он с мыслью «о своей стране, о своем народе, своем Боге <…> завладел, не встретив ни малейшего противления, скипетром своего великого пращура» (Ibid.: 101). В эту секунду время теряет для него значение.
