- Это самое, как ее, не расходиться, господа мужики! Барышня одна к нам из города приехала. Обсказывать будет, как ее, это самое... Про войну сказывать будет, когда ей, постылой, конец настанет...
Упоминание о войне, особенно слова Филимона "когда ей, постылой, конец настанет", останавливают даже самых нетерпеливых.
- А где ж она, барыня эта, староста? - спрашивают из углов.
- А сей момент прибудут. Игнат Игнатыч пошел, чтоб привесть, как ее, это самое... У батюшки, вишь, отдыхали...
- Пропал день! А как уйдешь! Сыны-то там! - вздыхает кто-то на весь дом.
5
Приезжая барыня оказалась существом огромного роста. Она была выше Игната Игнатовича, а тот лишь на полвершка уступал в росте Григорию Елизарову. Не обидел господь бог приезжую барыню и на телеса. Груци ее возвышались этакой горой. Холеные белые руки, словно сдобные калачи, лежали на высоких бедрах.
Зад - крутой, широкий, днище водовозной бочки прикроет. Одета барыня не изысканно, по и не бедно. Все сшито из доброго товара. На ней белая блузка со скромной вышивкой у воротника и на манжетах, черная, слегка расклешенная к подолу юбка, короткий сарафан сверху, аккуратные, по ноге, фетровые чесанки в калошах. Голова у барыни по росту - крупная: нос на лице как руль у баржи, глаза шустрые, бегающие туда-сюда; прическа на голове как крестовый дом на бугре - полуседые букли хитроумно свернуты в трубочки и сложены в три этажа, взбиты на затылке локоны.
Едва переступив порог, барыня сбросила с плеч шубу на беличьем меху. Игнат Игнатович подхватил ее, перебросил через руку. Барыня ступила вперед, заполняя собой проход от дверей к столу. Под натиском ее могучих телес мужики и бабы сжались, опасаясь, как бы она ненароком не потоптала их.
Филимон отступил от стола, замотал головой, с трудом забормотал:
- Это самое, как ее, обчество просит вашу благородию... Еф... Еф... Ефросинью Харптоновну. За... Затунайскую...
- Ничего, милейший, ничего... Навелпчивать не обязательно, - вздевая на крупный нос пенсне в золоченой оправке, сказала Затунайская этаким свойским тоном: что, мол, там, какое такое величание, свои люди, свои...
Прячась за спиной Маши, Катя не спускала глаз с Загунайской: что она за птица? Откуда взялась, какую цель преследует, выступая перед крестьянами? Скорее всего из какой-нибудь организации милосердия, каких расплодилось под попечительством особ царской фамилии бессчетно... Все эти комитеты содействия армии и отечеству, общества спасения России довольно часто служили лишь прикрытием казнокрадов и спекулянюв, наживавшихся буквально на всем.
- Уважаемые мужички! Наши кормильцы и поильцы! Трудное, невообразимо трудное время переживает наше отечество. - Затунайская пыталась говорить задушевным доверительным топом, но голос у нее был жестковатый, надтреснутый и особого тепла в нем не чувствовалось. Понимая, что голос плохо подчиняется ей и не передает того расположения к собравшимся, которое ей хотелось непременно выразить, Затунайская подналегла на жесты и мимику. Она надо не надо вращала глазами, вскидывала пухлые руки над головой, потом складывала их на груди, вытяшвада губы, поджимала их. "Обучена", - про себя отметила Катя, вслушиваясь в речь Затунайской. Кате хотелось скорее определить, какой политической масти эта особа, но га пока говорила о роли России в мировой истории в самых общих выражениях.
Мужики и бабы слушали напряженно, затихли. Все с нетерпением ждали, когда же городская барыня заговорит о войне, как это обещал староста.
Затунайская сделала паузу, вытерла надушенным платком раскрасневшееся лицо, сказала:
- Но как ни велик натиск бед и потрясений, обрушившийся на нашу многострадальную родину, наш единый трудовой народ все переборет, он выстоит, доведет войну до победного конца и проложит путь к счастью и свободе. Наши герои-воины рвутся в бой, и нет сил, которые могли бы удержать их порыв.
"Эсерка! Самая типичная эсерка с кадетским душком", - подумала Катя и еще больше насторожилась.
Затунайская заговорила о военных действиях, о страданиях солдат. Голос ее задрожал, глаза покраснели. Тотчас же бабы завздыхали, зашмыгали носами.
Мужики опустили головы, взглядывали исподлобья. Почуяв, что слушатели ее достаточно растроганы, Затунайская принялась живописать, какая наступит жизнь у крестьян после победы над врагом. Все страдания, все невзгоды, все утраты будут окуплены тем блаженством, которое ждет их.
