И только теперь Катя увидела то, чего не приметила вначале: Маша несла под мышкой крепко стиснутый клок сена, который она прихватила молчком из кошевки. И ничто другое - ни темный, закуржавевший лес, ни забитый ранним снегом лог с незамерзающим и булькающим на морозе ручьем, ни эта тишина, сковавшая землю, - ничто с такой силой ощущения не напомнило Кате, где она, что с ней, как этот клок сена под мышкой у Маши и ее слова - "а самые натуральные, с клыками".
Сибирь .. Она в Сибири .. Умопомрачительно! Приехала сама, вызвалась добровольно... Если б кто-нибудь пять лет назад предрек ей все это, она бы сочла того сумасшедшим.
- Ну отдохни, Катюш... Устала ты без привычки.
И волки нам тут не страшны. Чуешь, избами пахнет, - сказала Маша, останавливаясь на гребне лога. Катя дышала с перебоями, грудь ее под полушубком вздымалась, она хватала открытым ртом холодный воздух.
- Вот черт, привыкла в Петрограде на трамваях ездить... Чуть что устаю, - осудительным тоном сказала о себе Катя.
- Втянешься, Катюш, - успокоила ее Маша и полуобняла за плечи. - В Сибири ноги - главный струмент. Это наша мама говорит. Пойдем теперь потише.
Чудом отыскивая тропку на белом снегу, Маша вывела подружку прямо к избе.
Собака выскочила в подворотню, кинулась на девушек с хриплым лаем, но Маша окрикнула ее: "Цыц, Пальма, свои!" -и собака закрутилась волчком, разметая снег под собой и подвывая жалобно и уж очень виновато, извинительно.
- Смотри-ка, помнит! С Дуней по осени по грибы сюда приезжали, объяснила Маша.
Приближаясь к избе, Катя все острее испытывала интерес к тому, что ей предстояло узнать: жизнь крестьянства, его нужды, беды, его сокровенные помыслы...
Крестьянство Сибири... Тут ведь нет помещичьего землевладения. Совсем иные условия, чем в центральных губерниях царской империи. Катя много читала книг по крестьянскому вопросу, Она знала книги русских, экономистов и статистиков, труды Берви-Флеровского, Ленина, политику большевиков в отношении крестьянства. Но все это было теоретически, теперь жизнь сталкивала ее с крестьянским бытом лицом к лицу. И она внутренне волновалась, ибо представляла, какой строгой проверкой ее убеждений будет это столкновение, У ворот девушек встретил мальчишка в длинной, до пят отцовской шубе, в., папахе, надвинутой на глаза, В сумраке он не узнал Машу и потому спросил грозно, насколько позволял ему звонкий голосок:
- Кто там идет?
- Кирюшка, это я, Маша.
Мальчишка кинулся во двор с восторженным BQHлем:
- Мам, Машутка пришла!
Через полминуты мальчишка снова выскочил за ворота, а вслед за ним появилась высокая женщина в по"
лушубке под опояской, в пимах с загнутыми по-мужски голяшками, в платке, повязанном узлом у подбородка, в рукавицах.
- Ой, Маша! Откуда ты взялась? - заговорила женщина с радостными нотками в голосе. - Знать, прнмета-то в руку: сегодня сорока у нас на задах с самого утра так и строчила, так и строчила. Кирюшка - дрова мы пилили - крикнул ей: "К гостям или к вестям?"
Она вспорхнула, хвост распустила, полетела в сторону тракта. Ну а он у меня все об одном: "А вдруг, мама, тятю сорока нам ворожит?"
Женщина обняла Машу, осмотрела в сумраке Катю, приветливо поздоровалась с ней за руку. Маша отрекомендовала Катю как свою подружку по типографии.
Вошли в избу. Мальчишка опередил всех, кинулся зажигать светильник.
- Керосину, Машенька, нету, при мигалке живем, - Его и в городе нету, тетя Зина.
- А ты раздевайся, Катя. Проходи вот сюда, за перегородку, - пригласила женщина. - Тут у нас вроде горницы. - В голосе ее послышалась усмешка. Сынка, Киря, быстренько слазь в подполье, там, за лестницей, на кадушке, свечи у меня лежат...
- Не беспокойся, тетя Зина. Видно, - попыталась остановить ее Маша.
- Ну что ты, Машенька, как можно?! Уж так я рада. Все ли у вас живы-здоровы?
Когда Кирюшка запалил толстую свечу, выкатанную из смеси воска и сала, Катя осмотрела избу. Она была разделена тесовой беленой перегородкой на две половины. В передней стояли русская печь, железная печка, стол, кровать в углу. Во второй половине избы Катя увидела круглый стол под скатертью из кружевной вышивки, еще одну кровать, застеленную стеганым одеялом, и шкафчик из некрашеных досок. Простенок между окнами весь был завешан фотографиями в простых рамках под стеклами. По углам висели пихтовые ветки. "Чисто, уютно", - отметила про себя Катя и только теперь, при свете толстой потрескивавшей свечи, рассмотрела по-настоящему Машину тетку. Статная, полногрудая, со спокойным взглядом больших глаз, с роскошными русыми волосами, собранными в тугой узел на затылке, женщина произвела на Катю большое впечатление. Было в ней что-то истинно земное, истинно женское. Она говорила не спеша, приятным голосом, лицо ее с правильными чертами было приветливым, улыбчивым, но и серьезным в то же время. "Основательная женщина, и нет в ней и тени забитости, хотя, наверное, живется ей трудно: кругом одна", - думала Катя, неотрывным, скорее даже завороженным взглядом наблюдая за женщиной.
Зина была младшей родной сестрой Машпыого отца.
