Сибирь как колония полностью

Управление его действительно ничем особенным и не могло ознаменоваться. Одна личность, окруженная массой совершенно другого рода деятелей, не могла изменить порядок дел, и в общем влияние ее было не особенно заметно. Проявление злоупотреблений не прекращалось. «В то время, когда Сперанский преследовал прежние, — замечает справедливо г. Вагин, — под его управлением, под самой грозой его ревизии, почти в его присутствии совершались новые злоупотребления и возбуждали необходимость в новых преследованиях». Так же дело шло во все время его управления. Если чем могло отличаться его управление, то разве некоторыми попытками ослабить прежний административный гнет, мелочность прежней регламентации и предоставить более свободы обществу. В этом случае весьма любопытны следующие его взгляды на управление. Первым долгом он пытается загладить вековой разлад между обществом и управителями. Он пробует жить в мире с обществом. В раскрытии злоупотреблений он обратился к гласности, к общественному мнению, и только благодаря этому мог открыть многие злоупотребления, покрывавшие Сибирь. Он пользовался помощью общества кабинетным, частным образом и сближался с ним для своих целей. Во время поездок он знакомится с купцами, мещанами, выслушивает крестьян и пользуется их мнениями. Материалы, ныне собранные, указывают, что и его законодательная деятельность не лишена была частного влияния. «Сохранилось предание, — говорит г. Вагин, — что в Иркутске Сперанский советовался о некоторых частях своего законодательства с известными лицами из местного купечества. Некоторые из купцов и мещан, бывших в киргизской степи, были даже прямыми сотрудниками Батенькова при составлении учреждения о киргизах». Этот дух его управления, а именно: при помощи сближения с обществом и установления с ним солидарности, конечно, был делом его личной тактики и не перешел ни в законы, проектируемые им, не мог быть и передан его последователям и наместникам.

Далее видно, как говорит г. Вагин, что «он был решительный враг того полицейского хватания, до которого были такие большие охотники многие администраторы не только его, но и позднейшего времени; он отнюдь не видел в стеснениях личной свободы панацеи против всевозможных преступлений». Действительно, в своих распоряжениях он постоянно умеряет пыл исполнителей, приученных прежними порядками не щадить личность и не церемониться с ней. Второю чертою его управления было ослабление прежней регламентации, к которой так склонны были его предшественники. «Крутые меры, принятые Трескиным, — сообщает г. Вагин, — частью были прямо отменены Сперанским, частью значительно ослаблены». Мы говорили, до какой степени регламентация въелась в нравы сибирского управления. Крестьяне обращаются с просьбами к Сперанскому, чтобы их пощадили от планировки селений и обязательной постройки каких-то форменных колодцев с валом и колесом. Некоторые города просят дозволять им навозом укреплять берег, так как это было запрещено, несмотря на то, что это было единственное спасение от разливов рек. Трескин отводил устье Иркута под тем предлогом, что река имеет «неправильное течение», и старался дать ей новое русло, но река держалась своего «неправильного течения» наперекор Трескину. Сперанский, конечно, был других взглядов на управление, чем Трескин и предшественники. Он административные задачи не низводил до архитекторских обязанностей, до насильственного «устроительства», до крашения заборов, ломки домов, как это делали другие, даже позднее Сперанского; с высоты своего поста не лез для вмешательства в городское хозяйство, не обирал и не разорял городских дум в пользу любимцев. Он предоставлял самому обществу вести дела свои.