Оставив экипаж на переднем дворе, мы вошли во второй, где в глубине двора, на открытой веранде, стоял большой стол, покрытый красным сукном; вокруг несколько кресел, а на столе лежала мраморная плитка с натертой тушью и стоял стакан с кистями. Мне сказали, что тут происходят судебные заседания. На этот раз на веранде не было никого, кроме мелких чиновников, очевидно, вышедших из комнат посмотреть на меня. Тут же в углу стоял пунцовый зонт, который носят в Китае впереди генерала, когда он показывается на улице; прошедши еще один двор, мы пришли, наконец, на тот, где находились жилые комнаты футая[142]. Дом этот был устроен так же, как и все китайские дома: прямо против входа во двор стоял главный дом; направо и налево от него на этот раз были глухие стены с калитками, и уже за ними выглядывали другие здания, но, по-видимому, это не были службы или кухни.
Перед главным домом была обычная веранда, от которой дверь вела в приемную, освещенную лишь этими входными дверями из приемной, направо и налево вели двери в следующие комнаты. Приемная эта устраивается везде почти одинаково; стены против входной двери заняты обыкновенно статуями богов или у небогатых людей картиной, изображающею что-нибудь священное; едва ли не чаще всего тут вешают картину, изображающую семейную группу – старца-деда, его сына, цветущего мужчину, и двоих детей; картина эта стереотипно повторяется всегда во всех подробностях одинаково и называется «долголетие» или что-то в этом роде. Иногда изображение заменяется свитком бумаги или материи, на котором написаны священные иероглифы. В приемной футая были статуи довольно крупных размеров, сделанные из папье-маше и раскрашенные, как всегда в Китае; перед ними поставлены были высокие канделябры со свечками и вода с цветами персидского дерева. Осенью вместе с цветами ставят блюдо с плодами, а в купеческих домах тут же обыкновенно ставят весы для серебра, у бедняков лежат счеты; это – тоже своего рода божество китайского народа.
В приемной стоят обыкновенно стол и несколько кресел.
В дверях приемной встретила меня тай-тай; это – титул, с которым обращаются в Китае к барыням. Мы прошли с ней в комнату направо. Тай-тай была женщина лет 30, не особенно красивая, но довольно приятной наружности; конечно, белила и кармин на губах делали ее несколько похожею на рисунок: в обращении барыни было много приветливости и даже радушия. Мы сели у стола в креслах, и сюда нам подали чай и к нему пирожное и фрукты; пирожное очень напомнило мне европейские печенья. Фрукты в Китае подают обыкновенно очищенные от кожи и нарезанные ломтиками. Барыня брала эти лакомства палочками, которые заменяют в Китае наши вилки, и накладывала миге на отдельное блюдо. Прислуживала нам няня и еще другая женщина.
Барыня много расспрашивала меня, но до меня через Сандан Джимбу доходила едва десятая часть вопросов. Он всегда плохо приспособлялся к роли переводчика и предпочитал на вопросы отвечать сам, не доводя до сведения разговаривающих сторон вопросы и ответы. К тому же он плохо понимал мой очень бедный монгольский язык. Из того, что говорилось, до меня, между прочим, дошло, что раньше тай-тай жила в Илийском крае, где ее муж служил, что она мельком видала русских ранее. Узнала я также, что долго в Синине жить она не будет, что дом, в котором она меня принимает, не их собственный, а казенная квартира, причем барыня пожаловалась на дурную обстановку. Действительно, при ближайшем осмотре, комната оказалась давно не ремонтированною, потолок закоптел, решетки в окнах почернели от старости и утратили лак. Несколько наряднее смотрел уголок хозяйки; обитый красным сукном кан, заменяющий китайцам диван и постель, был задрапирован слегка материей и убран подушками, а по стенам над ним были развешаны картины.
Дочка тай-тай, все с таким же серьезным личиком и дома, как была у нас, сидела в той же комнате у окна и, как оказалось, вышивала шелками башмаки для своей куклы. Здесь я в первый раз видела у китайской девочки куклы: они были сшиты из тряпок и не особенно изящны; по моей просьбе, девочка показала мне и прочие свои игрушки; их было немного, и между ними то, что мы называем китайский casse-tête[143] – угольники из слоновой кости и книжка с фигурами. Все игрушки, конечно, были такие, которыми можно играть сидя; ноги у девочки были уже зашнурованы.
