Князь долго с грустной улыбкой смотрел вслед дочери. Он очень любил свою Алю и исполнял все её малейшие капризы и желания. Постоянным страхом князя было потерять девочку. Княжна Аля часто злоупотребляла любовью к ней отца. Девочка была капризна, надменна и требовательна, но князь прощал всё своей взбалмошной дочурке и никогда не сердился на неё.
– Вот моя гостиная! – торжествующе заявила княжна Аля своей новой подруге, вводя её в прелестную комнату, всю уставленную крошечной мебелью розового плюша, миниатюрными зеркалами в золочёных рамах, хрупкими и драгоценными, похожими на игрушки. Рыхлый, пушистый розовый ковёр покрывал весь пол комнаты. На ковре валялась нарядная кукла, небрежно кинутая в угол, и раскрытая книга в золочёном переплете. – Это моя гостиная, а там, рядом, – моя спальня, классная и зала для игры… В зале ты увидишь мои игрушки и книги… Их у меня очень много! – продолжала тараторить княжна. – В зале мы будем и обедать сегодня, нам накроют на игрушечном столе, – решила она неожиданно.
– Но, дитя моё, – вмешалась m-lle Софи в решение своей воспитанницы, – что скажет ваш папа? Или вы не будете обедать с ним сегодня в большой столовой?
– Ах, Господи, если я так хочу! – капризно надувая губки, произнесла княжна и очень сердито взглянула на свою наставницу.
– Аля! – с укором проронила m-lle Софи.
– Что «Аля»! Ну что «Аля»! – вся покраснев, как вишня, с гневом повторила, передразнивая, княжна. – Папа добрый, и он всё позволит! А вы запрещаете всё потому, что вы недобрая, вы – злая! Вы мне всю радость портите только всегда… вы… вы… Я сейчас пойду попрошу у папы и… и пожалуюсь заодно на вас, – с плачем заключила она и бросилась вон из комнаты.
Гувернантка пожала только плечами и взглянула на Сибирочку. Та стояла потерянная, смущённая, с потупленными глазами. Маленькая княжна и нравилась ей, и отталкивала её от себя в одно и то же время. Кроткой, нежной и послушной Сибирочке была непонятна эта необузданная натура богатой, знатной, маленькой аристократки.
Она всё ещё думала об этой необузданной девочке, когда последняя снова появилась на пороге и торжествующими глазами, без всякого уже гнева, взглянув на m-lle Софи, громко заявила:
– Позволил! Папа позволил! Мы обедаем за игрушечным столом, а вечером едем в театр!
Это был какой-то сплошной сказочный сон наяву, переживаемый Сибирочкой. Чудные, как во дворце, комнаты с роскошной обстановкой, четыре прелестные собственные комнатки княжны Али, её дорогие куклы, игрушки и книги с картинками, наконец, великолепный обед, поданный в игрушечной зале на миниатюрных тарелках, – всё это было так диковинно и интересно для бедной маленькой девочки, выросшей в нищете.
После особенно вкусного десерта стали собираться в театр. Княжну Алю одели в нарядное белое платьице, в котором девочка выглядела настоящей фарфоровой куклой.
Сибирочка осталась в своём коричневом платье, которое ей сшила домашняя портниха семьи Шольц. Разница в наряде обеих девочек была поразительная и сразу бросалась в глаза. И всё же скромная, маленькая цирковая актриса была куда красивее и милее благодаря своему прелестному кроткому личику, чем нарядная, в пух и прах разряженная княжна.
– Гляди, матушка, наша-то Шурка, принцесса-то ненаглядная, Сибирочка, в ложе с Аленькой восседает.
– Где? Где, Николашенька?!
– Да вот, прямо! Ишь, пролезла всё же в княжескую семью. Стало быть, и кольцо она ей подарила, и письма ей пишет…
– Какое кольцо? Какие письма?
– Да Аленька, говорю, письма пишет Сибирке этой!
– Что? – Лицо Анны Степановны Вихровой покрылось при этих словах смертельной бледностью. Она сидела с сыном в дешёвых местах театра «Развлечение» (Никс не был занят в этот вечер и, решив дать возможность матери поразвлечься немного, привёл её сюда). – Что ты говоришь, Николаша! – почти с ужасом прошептала она. – Неужели попала в дом князя пройдоха эта?
– Тише, матушка! Услышит ещё кто! – остановил Никс Вихров и с досадой закусил губу.
Действительно, им надо было остерегаться. Впереди них сидел какой-то старик, с длинной бородой, в синих очках, не то ремесленник, не то мелкий торговец по виду, и всё время вслушивался в их разговор, не желая, очевидно, пропустить из него ни единого слова. Если бы Анна Степановна и Никс проследили за стариком, они заметили бы, что внимание последнего было точно так же привлечено той ложей, где сидела Сибирочка вместе с княжной Гордовой и m-lle Софи. Глаза старика не отрывались от этой ложи во время спектакля.
«Так и есть – она!» – произнёс он мысленно, и лицо его приняло злое, торжествующее выражение, лишь только он услышал разговор матери и сына за своими плечами и понял, что речь идёт о той же живо заинтересовавшей его девочке, сидевшей в ложе.
