– Они или другие – не все ли равно. Просто в нынешней глобальной экономике мировое сообщество не позволит нам лежать как собаке на сене на такой роскошной природной кладовой и использовать лишь десятую долю ее богатств. Скорее бы в Москве это поняли…
Два месяца от Жаклин не было ни слуху ни духу. И вдруг ему позвонили из офиса DHL[158] и попросили забрать бандероль из Монреаля. Бросив все дела, Сергей помчался в почтовый офис и, получив конверт, в нетерпении разорвал его. Он надеялся, что в нем будет хотя бы коротенькое, в пару строчек, письмо от Жаклин, но его постигло разочарование. Ничего, кроме двух потрепанных тетрадей продолжения прадедовой рукописи, в конверте не было.
Вредная тетка! Она словно испытывала его терпение, очень дозированно, шаг за шагом, открывала перед ним семейные секреты. А еще это почему-то напоминало ему любовную игру, когда девушка долго дразнит партнера, постепенно снимая с себя одежду.
Полина и Петя уехали в Томск перед самым Новым годом, оставив меня одного встречать рождественские праздники. На людях жена сохраняла видимость семейных отношений. Оставив ребенка вместе с кормилицей в купе, она вышла со мной на перрон и даже чмокнула меня в щеку своими ледяными губами, а потом поднялась в тамбур и тихо сказала:
– Прощай!
Я бросился за ней, но поезд тронулся, и проводник, грубо отпихнув меня, закрыл дверь вагона.
На фронте Верховный правитель сильно простудился и подхватил тяжелое воспаление легких. Врачи прописали ему строгий постельный режим. Он не выходил из своего особняка на берегу Иртыша, который забрал у золотовского министерства снабжения, чем кровно обидел Ивана Иннокентьевича. За Колчаком ухаживала приехавшая к нему из Владивостока любимая женщина Анна Васильевна Тимирева[159].
Муромскому тоже нездоровилось, но он держался на ногах благодаря заботам своей жены. И даже ездил и поздравлял с Новым годом союзников.
1919‑й мы встретили с Иваном Иннокентьевичем по-холостяцки вдвоем в его гостиничном номере. Правда, Золотов уже подал прошение об отставке и имел твердое намерение вернуться в Иркутск, к жене, давно его ожидавшей. Меня же со службы никто не отпускал, но я бы все равно с нее не ушел. Из‑за упрямства и уязвленного мужского самолюбия. Не хотел признать правоту Полины.
Поздравительную телеграмму Андреевым с наступающим Рождеством я послал и успел уже получить ответную. В ней, в частности, сообщалось, что мои жена и сын доехали благополучно и радушно приняты Полиниными родными.
Бутыль самогона да нехитрая закуска составили убранство нашего новогоднего стола.
Настроение у обоих было неважнецкое. На душе у каждого скребла своя кошка, и мы не нашли лучшего занятия, как утопить нашу боль и обиду в самогоне.
– Колчак мне не верит, Пётр Афанасьевич, – жаловался Золотов. – Он считает меня социалистом и не может простить мне подписанного в Уфе соглашения с эсерами. Хотя не будь этого соглашения, не было бы Директории, и Верховного правителя тоже б не было. И жили бы мы с вами в своей Сибирской республике. Без их высокопревосходительств. Слышали бы вы, как он орал на меня: «Что же, по-вашему, Верховный правитель должен жить в маленькой проходной комнате, в частной квартире? Это же просто неприлично и небезопасно. Я приказываю завтра же очистить особняк!» Приказ есть приказ. Всю ночь собирались, но уложились в срок. А только переехали на новое место, как явился отряд милиции и все наши вещи выкинули на улицу. Оказалось, что и это помещение выделено одной иностранной миссии. А потом нам предоставили низкие и грязные комнаты в политехническом институте. И после такого отношения к стратегическому министерству он смеет требовать бесперебойного обеспечения армии! Давайте, Пётр Афанасьевич, выпьем, чтобы минули нас и царский гнев, и царская любовь!
Мы чокнулись стаканами и проглотили жгучий самогон.
