В душе я обрадовался, что Буркин не попросил меня о помощи. Осквернять православную святыню, даже из самой большой любви к инородцам, мне было не с руки. Еще более я опасался, как бы моя взбалмошная жена не попросила меня помочь художнику. Но Полина на этот раз промолчала. Видимо, она испытывала такие же противоречивые чувства, как и я.
– Скажите, Григорий Иванович, а почему власти преследуют шаманов? Ведь они ничего плохого не делают, камлают себе потихоньку, глядишь, кому-то и впрямь помогут?
Полина очень вовремя задала свой вопрос, предполагающий пространный ответ, чем окончательно отвлекла Буркина от креста. Он вспрыгнул на козлы, натянул вожжи, и когда повозка тронулась, продолжил искушать нас язычеством.
– В любой империи правительство пытается низвести своих граждан до роли винтиков в государственной машине, а во время войны – до пушечного мяса. В шаманизме же человек рассматривается как фантастический феномен, ценность которого сравнима лишь со значимостью самой Вселенной, ибо человек есть ее неотъемлемая часть. Он должен быть безупречен только по отношению к своим божествам, но свободен от обязательств перед государством и другими людьми. Ведь духи находятся по ту сторону добра и зла. А какому правителю понравится такая самостоятельность подданных? Еще древнетюркские каганы[91] пытались навязать нашему народу буддизм. Но Будда призывал отказаться от мирской суеты, относиться к жизни как к временному и случайному состоянию в чреде постоянных перерождений. Кочевая жизнь учила алтайцев совсем иному: если сегодня ты жив, то старайся взять от жизни все. Поэтому они отстояли веру предков. Джунгарские ханы[92] огнем и мечом насаждали ламаизм[93] в здешних горах. Шаманов отправляли на костер. По преданиям, после их нашествия на Алтае в живых осталось только три кама. Но наша вера выжила, а Джунгарское ханство давно погибло. Православные миссионеры тоже не жаловали камов, запрещали камлания, сжигали бубны. Но шаманизм жив и поныне.
За перевалом нам открылась чудесная картина. Бирюзовая река извилистой лентой струилась меж исполинских скал и горных хребтов, вдали сливающихся с небом. И от этого пейзажа веяло такой мощью и энергией, что казалось, будто мы вступаем в границы какого-то сакрального, мистического мира.
Усадьба художника располагалась на самой окраине села, у подножия заросшей хвойным лесом горы и состояла из бревенчатого дома на добротном каменном фундаменте и пристроенной к нему мастерской. Рядом с домом стояла алтайская юрта, в ней и обитали домочадцы. Хозяин скороговоркой представил свое семейство: жену, ее сестер, детей и племянников, – так что мы еще долго путались в их диковинных именах.
В доме летом проживали только гости. Из‑за смутного времени отдыхающих не было, и хозяин предложил нам выбирать любую комнату. Полине понравилась маленькая светелка с видом на реку, там мы и обосновались.
Невдалеке стоял сарай, где в морозы держали баранов. Сейчас он тоже пустовал, отара паслась на горных пастбищах. Корову здесь не держали. Только козы мирно щипали сочную травку на лугу.
Мне козье молоко очень понравилось. А вот у Полины оно вызвало тошноту. Она могла пить лишь настоянный на целебных травах чай и студеную ключевую воду. Кормили нас очень сытно. Правда, завтраки были относительно легкими: теплые пшеничные лепешки, душистый мед, домашний сыр, вареные яйца, овощи и зелень с огорода. Обед женщины готовили поздно, когда спадала дневная жара. Мы так успевали нагуляться по горам и проголодаться, что поглощали вареную баранину в огромных количествах. И казалось, что нет на свете ничего вкуснее этой простой еды.
Сам Буркин по хозяйству ничего не делал. Хотя вставал раньше всех и с первыми лучами уходил в горы, иногда с мольбертом, иногда без, и возвращался, когда солнце стояло высоко. Потом он закрывался в своей мастерской и работал над картиной.
Однажды он пришел с прогулки, когда мы еще завтракали, подсел к столу и предложил написать с нас портреты.
– Нет-нет, – категорически отказалась жена. – Я неважно себя чувствую и плохо выгляжу. Не хочу навсегда остаться такой.
– А вы? – спросил меня художник.
Я пожал плечами:
– Не знаю. Я прежде никогда не позировал. Получится ли?
– Получится. Обязательно получится! Он согласен, Григорий Иванович! – ответила за меня Полина, а для меня добавила: – Представляешь, Петя, мы повесим твой портрет в гостиной.
Работать над портретом художник решил в мастерской. Хотя Полина хотела, чтобы он запечатлел меня на фоне горных склонов. Но Буркин сделал вид, что не расслышал ее предложения, и увел меня в свое убежище.
Здесь царил полумрак, единственное узкое окошко выходило на гору, закрывавшую избушку от солнечных лучей. Со стен на нас глядели таинственные пейзажи, словно окна в потусторонний мир. Они дышали заповедной шаманской силой. Будь то озеро, горный хребет или могила шамана. Но это лишь видимость, поверхностный слой, а за ними – сама душа Алтая.
– А вы никакой не пейзажист. Вы пишете портреты духов, – высказал я свое впечатление.
Буркин улыбнулся:
– Может быть, может быть…
