– И сдался вам этот Баден-Баден! В Сибири есть такие целебные места, что и немцы, и швейцарцы позавидуют, – успокоил он и предложил: – Берите-ка вашу драгоценную супругу и отправляйтесь с ней на Алтай. Я напишу письмо своему другу художнику Буркину[87]. Он вас встретит там как родного, разместит со всеми удобствами. У него в горах своя мастерская. Там, кстати, живут самые сильные алтайские шаманы. А ближе – в Белокурихе – есть целебные источники, весьма полезные для женского организма.
Я встал перед выбором. Перспектива провести отпуск вместе с Полиной, особенно если он пойдет на пользу ее здоровью, меня безусловно прельщала, но, с другой стороны, как оставить Потанина одного в такое ответственное время, когда закладываются основы сибирской автономии?
Григорий Николаевич словно прочитал мои мысли.
– Обо мне не беспокойтесь. Сибирский областной съезд мы подготовим и без вас. Шаталов поможет, а стенографировать многие барышни умеют. Вы должны вылечить жену, чтобы она родила вам здорового наследника. Для вас сейчас это важнее любой революции.
До Барнаула мы добрались на теплоходе, а далее на лошадях до Бийска. Затем переехали в Белокуриху, где Полина прошла двухнедельный курс лечения. Эта деревня располагалась у самого начала алтайских гор. Взобравшись на гору Церковка и повернувшись лицом на север, можно было далеко – на добрую сотню верст – разглядеть бескрайние, изрезанные зигзагами речушек просторы Западно-Сибирской равнины. А вот на юге открывался совсем иной пейзаж – горные хребты хаотично уходили вдаль, в сторону Монголии, и терялись в голубой дымке.
Как меня тянуло в эту далекую неизвестность! И когда Полина объявила мне, что лечение ей не помогло, я без малейшего колебания предложил ей поехать дальше на Алтай. Внутренне я больше доверял туземным шаманам, чем дипломированным томским эскулапам.
Коляска под красным знаменем с надписью на непонятном языке, подняв облако пыли, подкатила прямо к грязеводолечебнице. Из нее, потянувшись после продолжительной езды, ловко соскочил высокий худощавый господин со смуглым скуластым лицом, длинными, сползающими вниз усами, короткой стрижкой и азиатским разрезом глаз. Он сразу же направился к регистраторше. Молоденькая розовощекая санитарка из крестьян полистала журнал посещений, а потом радостно показала рукой в нашу сторону. Мы с Полиной как раз сидели на лавочке на берегу маленькой, но стремительной горной речки Белокурихи и под ее журчание размышляли над тем, как нам лучше добраться до Немала.
Приезжий, нахлобучив на голову белую фетровую шляпу, направился к нам.
Подойдя, он с улыбкой представился:
– Буркин, Григорий Иванович.
Мы с Полиной раскрыли рты от неожиданности, и художник сам сказал за нас:
– А вы, как я понял, Полина Викторовна и Пётр Афанасьевич? Очень, очень рад знакомству, – приговаривал он, пожимая поочередно нам руки.
– Я прошу извинить меня, что так поздно нашел вас, – сказал Буркин. – Но даже художников в наше бурное время политика не оставляет в стороне. Я только из Бийска. Там состоялся съезд инородцев Алтая, избравший свою Горно-Алтайскую думу!
– Поздравляю. В парламентаризме вы даже опередили просвещенный Томск, претендующий на звание Сибирских Афин.
Мои слова алтайцу пришлись явно по душе. Он весь буквально расцвел в улыбке.
– И кого же избрали председателем? – поинтересовалась Полина.
Буркин смущенно ответил:
– Наш народ маленький. Всю интеллигенцию можно пересчитать по пальцам. А в России меня одного немного знают. Пришлось взвалить бремя власти на себя.
– Так вы теперь очень большой человек! У вас полно государственных забот, а тут какие-то курортники на голову свалились. Нас развлекать не надо. Мы сами себе развлечения найдем. Только, Григорий Иванович, миленький, пожалуйста, довезите нас до Немала. А то мы не знаем, на чем туда добраться, – взмолилась Полина.
– Какой такой Немал! – воскликнул Буркин. – Вы будете жить у меня! И никаких возражений я не принимаю. Весь цвет томской интеллигенции останавливается в моем доме. Григорий Николаевич всегда ко мне заезжает и живет подолгу. А вы хотите, чтобы я его друзей поселил у чужих? Нет, господа, едемте ко мне!
– Но у вас же в думе дел много! – возразил я.
Григорий Иванович посмотрел на меня изучающе и сказал:
– Я прежде всего художник. И хотя мне больше удаются пейзажи, но упустить возможность написать ваши портреты я не могу! После думских баталий неделя творчества мне нужна как воздух.
До Катуни нас сопровождали альпийские луга с редкими деревьями в ложбинах меж округлых холмов. Красота пейзажей не мешала беседе.
Председатель думы сам правил упряжкой и рассказывал о своем народе.
– Что написано на нашем знамени? «Дьер-су Хан Алтай». Это обозначение родины как совокупности земель и вод. В алтайском фольклоре дьер-су дословно означает сочетание «земля-вода, мать сыра земля». Для нашего языческого народа Алтай – живой дух, щедрый исполин. Мы не сомневаемся в одухотворенности природы и космоса.
