– Почему? Он же не такой, как кажется! Он, как младенец. Ты погляди – его бичи обирают в поселке, когда он приходит с Тагула с рыбой. А он этому даже рад, – улыбнулся Пашка, вспомнив добродушное, как у лошади, лицо своего связчика.
– Да, да, ты сейчас с ним, потом с кем-нибудь другим. И так всегда. А я? Я останусь одна! Я же тебе нужна только на время, пока рядом нет какого-нибудь дяди Леши!..
– Ну что ты, Юльчик! Зачем так? Ты же умница, пойми, я не могу все время сидеть возле тебя!
– Потом, может быть, а сейчас останься! Не ходи. И знаешь, твой дядя Леша странно смотрит на меня! Как будто в душу заглядывает…
– Глупости это, Юльчик! Он обычный мужик. Ну, разумеется, бывалый таежник. А тайга, она хорошо учит. Он многое нутром чует, на собственной шкуре испытал…
Юлька не понимала, почему Пашку тянет к этому старому, некрасивому и всегда грязному человеку. Не понимала она также, что они нашли там, на глухой таежной реке, где всегда одиноко и тревожно. И, не поимая, испугалась, что таежник оказался ближе Пашки, чем она. А с этим она смириться не могла, тут она уступать не хотела. Ей казалось, что уже сейчас Пашка тяготится ею и легко оставляет ради никчемной рыбалки с каким-то первым попавшимся мужиком…
Пашка же защищал дядю Лешу, своего дядю Лешу, каким он знал его. И его сильно задело, что таежника приходится отстаивать в первую очередь перед Юлькой – его Юлькой.
– Вот Генка говорит, что остался бы, если бы я попросила, – сказала Юлька, как будто думая вслух.
– Да нет, я пойду! – вспылил Пашка, услышав про Генку. – Я же не прошу тебя: сделай ради меня то или это!
– А я прошу, прошу, слышишь, прошу! – вскрикнула Юлька, которую больно резанули по сердцу слова Пашки, и она сразу будто завяла с жалкой улыбкой на лице. – И врешь ты, Павлик, все врешь, что поедешь со мной на Байкал и еще куда-нибудь, куда я захочу! Врешь! Все врешь! – вдруг резко бросила она в лицо Пашке, и на мгновение ее лицо исказилось злобой, от которой у Пашки зашлось дыхание, словно он с ходу бухнулся в ледяную воду таежного ручья.
Внезапно усилившийся дождь обрушился на тент, заглушил вопли магнитофона, голоса и смех.
Днем на Тагуле было пусто и тоскливо. Дядя Леша и Пашка, отдыхая, сидели у воды на больших валунах, ловко вспарывали ножом хариусов, посыпали их солью и ели сырыми.
– Хорошо-то как, а! – вздохнул Пашка, щурясь от ярких солнечных бликов, отражающихся от воды. – Ну, что еще нужно человеку, дядя Леша?
– Много, – нехотя ответил тот. – Особливо вам, городским… Вон, глянь, хотя бы тем, – кивнул он в сторону реки.
Пашка посмотрел туда, куда показывал таежник, и увидел, как из-за поворота реки, пройдя шиверу, показался большой надувной резиновый плот, на котором маячило несколько фигур.
– Туристы… – пренебрежительно буркнул таежник.
Стремительно протянув по шивере плот, река плавно вынесла его к берегу, на котором сидели рыбаки.
– Эй, на берегу! – донеслось с плота. – Пороги далеко?..
Дядя Леша лениво посмотрел на них, раздумывая, отвечать или нет, нехотя крикнул:
– Там водопад! – и неопределенно махнул рукой куда-то вниз по реке.
Ничего не поняв, туристы озадаченно посмотрели на рыбаков. Пашка ухмыльнулся, заметив их вытянувшиеся физиономии, крикнул:
– Ниже порог – километрах в пяти!
– Спасибо! – эхом отозвались с реки.
– Баловство это, – проворчал таежник, хмурым взглядом провожая плот. – Непрошеные люди… Легкой дорога стала теперь сюда. Таежных законов нет. Полетели в тартарары. Нет более надежности и в тайге.
Пашка молча развел руками, красноречиво давая понять, что на это ему нечего сказать. К тому же ему не хотелось сейчас ни о чем говорить. Странное состояние накатило на него и исчезло. Вот только что, минуту назад, на реке появились люди. В общем-то, чужие, незнакомые. Но от этого река как-то сразу перестала быть глухой, заброшенной и унылой. Она преобразилась, стала осмысленной, понятной, даже близкой. И от этого появились уверенность и спокойствие. Но туристы уплыли, а вместе с ними исчезло и спокойствие.
И Пашке показалось, что во взгляде таежника тоже мелькнуло что-то похожее на тоску. Но тоску человека, привыкшего к одиночеству и уже не представляющего себе иной жизни. Видимо, и дядю Лешу изредка мучит старая заскорузлая тяга к людям, вспоминаются молодость и друзья, которых постепенно всех отобрала жизнь.
О том, что он сам браконьерствует, дядя Леша прекрасно осознавал. Но если бы ему сказали, что он браконьер, то он искренне обиделся бы, так как не понимал, кто и почему может запретить ему ходить в тайгу, охотиться и рыбачить. У него было древнее, как мир, представление о тайге, о том, что она ничья и никому не принадлежит.
– Ну, я к шалашу, – сказал таежник.
– А я схожу вверх.
– Только не задерживайся, уха скоро будет.
Пашка размотал снасть, запустил кораблик и пошел по берегу. Мушки заманчиво заиграли на потеху жадному и всегда голодному хариусу.
