Из-под навеса показался белобрысый парень, прихрамывавший на левую ногу. Он даже не поклонился хозяину, а только что-то буркнул себе под нос.
– Ну, Миша, принимай гостей!.. Как у вас дела?
– Два хомута третьева дни украли…
– А рабочие где?
– Ушли ночью. Они хомуты-то сблаговестили…
Катаев начал ругаться, а Миша угрюмо смотрел куда-то в сторону, не выражая никакого желания оправдываться.
Контора была выстроена на живую нитку, как все приисковые постройки, и делилась на две половины; в большей была контора, а в меньшей – кухня. Пока Татьяна ставила самовар, Катаев повел показывать жилу. Она проходила неправильной полосой прямо в камне. Правильной работы еще не было, а только делались пробы в том месте, где прослоек змеевика вспучило и образовался довольно большой желвак.
– Это и есть твоя жила? – спросил Поршнев, тыкая палкой в змеевик.
– Она самая, Гаврила Семеныч… Змеевик – камень мягкий, хоть зубами его грызи!
– Да, тут, действительно, надо зубами выгрызать твое золото, – решил Огибенин тоном специалиста. – Самый вредный камень… Кварц трещину дает, если его порохом или динамитом рвать, а тут будет только воронки вырывать. Я видел такую-то одну жилу…
Жила не понравилась и Поршневу, но он промолчал.
В конторе их уже ждал кипевший самовар. Татьяна не показывалась, и Катаев насильно вывел ее за руку.
– Ну, иди, иди, пирожница!.. – уговаривал ее Катаев. – Покажись добрым людям.
– Отстань, смола! – довольно сурово ответила девушка, стараясь освободиться. – Ты вот постыдись лучше добрых-то людей…
Поршнев заметил, что «пирожница» одета слишком форсисто для приисковой стряпки и отвечает хозяину неподобно. Одним словом, нехорошо.
После чаю, захватив разную снасть, отправились делать пробу. Нужно было произвести взрыв. Огибенин и Миша принялись за работу, то есть при помощи железного лома и молота сделали глубокое отверстие в змеевике. Катаев сам заложил в него пороховой патрон, провел пороховую нитку и заклинил наглухо отверстие. Когда произведен был взрыв, слова Огибенина оправдались: вместо трещин и кусков жилы получилась одна воронка.
Работа шла до самого вечера, а толку никакого не получилось. Наработался досыта и Гаврила Семеныч, благо в охотку было и поработать. Улучив минуту, он спросил Мишу, что это за птаха Татьяна.
– Танька-то? – равнодушно ответил Миша. – А так, просто дура…
На другой день работа началась с раннего утра. Бились изо всей мочи. «Знаки» золота были налицо, а жила не поддавалась, точно ее заворожила нечистая сила. У Поршнева все время не выходила из головы «птаха». Красивая девка, нечего сказать, а только неподобное это дело, чтобы баловство разводить. Встретив ее на крыльце, Поршнев не утерпел и сказал:
– Нечего тебе делать здесь, милая… Шла бы ты лучше подобру-поздорову домой…
– А ты зачем сюда приехал? – огрызнулась птаха, не моргнув глазом. – Ступай уж ты лучше домой-то: тебя жена вот как ждет…
– Зачем со стариком вяжешься?
– А тебе какое дело пригорело? Очень он мне нужен, старый пес… Да я на него и глядеть-то не хочу, на гнилое дерево.
– Ну и девка!.. Не сносить тебе своей головы, Танька!
– Такая уж уродилась…
После отъезда мужа Маремьяна Власьевна несколько дней ходила, как помешанная. Она потихоньку от дочери плакала и по десяти раз выскакивала за ворота, когда слышала, что кто-нибудь едет. Ей все казалось, что это Гаврила Семеныч, и даже узнавала побежку своих лошадей. Но Гаврила Семеныч и не думал возвращаться домой. Дочь Душа тоже не раз всплакнула, глядя на убивавшуюся мать. Она улучила вечером минутку и сбегала к дяде по матери.
– Ох, неладно у нас в дому! – жаловалась она. – Мамынька слезьми изошла…
Дядя, родной брат Маремьяны Власьевны, отнесся к этому случаю довольно равнодушно и ответил:
– Что же, не вы первые, не вы последние через это самое золото слезы льете… Гаврила Семеныч – человек сосредоточенный и лучше вас знает, что делает.
Дядя сам «ходил в штейгерах» на промыслах и сочувствовал зятю.
Маремьяна Власьевна вызнала на базаре про Катаева все, что могли ей сообщить другие. И какой он товар накупил, и когда товар был отправлен, и откуда он взялся в Миясе, и где раньше жил. Относительно последнего показания расходились, но все в голос хвалили его, как человека обстоятельного.
На базаре уже знали, куда уехал Поршнев, и лавочники подшучивали над Маремьяной Власьевной:
– Ужо скоро купчихой первой гильдии будешь, когда твой Гаврила Семеныч накопает золота…
– Настоящая купчиха и то, – соглашалась с горькой улыбкой Маремьяна Власьевна. – В самый раз калачами у вас на базаре торговать…
Мужчины вообще были на стороне Гаврилы Семеныча, а знакомые торговки от души жалели Маремьяну Власьевну.
– Рука у него тяжелая на золото, у твово мужа, – судачили бабы. – Уж сколько разов зорились-то на этом золоте…
– Ох, и не говорите, милые!.. Другим и счастье господь посылает, а нам один разор.
– Денег-то много он с собой взял?
– Ничего, ничего не знаю… Деньги все у него. Больших-то денег и нет, а так, про черный день…
