«Завтра же уйду! – решил Поршнев про себя. – Тут такой беды наживешь, что и не расхлебаешься с ней. Недаром Маремьяна Власьевна так его невзлюбила с первого разу… Ее, брат, не проведешь!»
Но на следующий день Поршнев остался на «Змеевике», проклиная самого себя. Все вышло как-то само собой. Он даже пробовал заговорить с Катаевым по душе, но тот его предупредил.
– А ты не сумлевайся, Гаврила Семеныч!.. Есть и поумнее нас с тобой народы, которые, ежели подвержены… Грех-то не по лесу ходит, а по людям.
– Да я что же, Егор Спиридоныч… – бормотал Поршнев с виноватым видом. – Сегодня я здесь, а завтра ступай на все четыре стороны…
Катаев хихикнул и, подмигнув, проговорил:
– Это тебя Гусев напугал? Хе-хе!.. А я не держу. Волка бояться – в лес не ходить.
В сущности, Катаев говорил самые пустые слова, на которые даже и отвечать было нечего, но, вместе с тем, Поршнев чувствовал, как он его опутывает именно этими пустыми словами, как паук муху паутиной. Во время разговора, который происходил в конторе, Поршнев инстинктивно оглянулся на дверь в кухню и увидел в ней Татьяну, наблюдавшую его улыбавшимися и в то же время строгими глазами. О, теперь они понимали друг друга уже без слов и соединялись невидимо в общей слабости и в общей ненависти, – ненавидят только бессильные люди.
Тем дело и кончилось, и все пошло своим чередом. Летом Катаев уезжал раза три по каким-то делам, о которых не любил говорить, и возвращался через несколько дней усталый, измученный озабоченный. Оставаясь на прииске один, Поршнев всячески избегал Татьяны, которая преследовала его своими строгими, улыбавшимися глазами. Потом он видел, что она часто плакала, и раз, когда он проходил мимо ее окна, ясно слышал ее слова:
– Убить его мало, старого колдуна…
В счетах по прииску Катаев отличался большой аккуратностью и выводил все до последней копеечки.
– Твоя половина – моя половина, – любил он повторять при этих расчетах. – Мне чужого не надо, сохрани бог… И своего не отдам. Денежка счет любит.
А денежные счеты все увеличивались. Нужно было содержать десять человек рабочих, четырех лошадей, потом стоила немало разная приисковая снасть («без снасти и клопа не убьешь», – говорил Катаев), поездки, постройки и т. д. Деньги текли незаметно, а прибыли было мало. Каждый золотник добытого золота обходился дороже раз в десять, чем за него приходилось получать по ассигновкам горной лаборатории.
Относительно сдачи добытого золота скоро выяснилось, почему Катаев так упрямо держится за свой «Змеевик», дававший, в сущности, громадные убытки. На каждом прииске ведутся в самом строгом порядке приисковые книги, в которых записывается каждая доля добытого золота, и Катаев преспокойно записывал в книгу по «Змеевику» стороннее золото.
– Это как же так выйдет, Егор Спиридоиыч? – решился наконец спросить его Поршнев.
– А вот так и выйдет… Это уж не твое дело, а у нас комар носу не подточит. У меня еще есть прииск, под Кочкарем… А казне-матушке все равно, с какого прииска ни получить золото.
– Ну, за это по головке не гладят, Егор Спиридоныч.
– И пусть не гладят… Слава богу, не мы первые, не мы последние. А главное – мораль. Что мы будем, как дураки, в пустое место колотиться изо всех печеней? Зачем мы, напримерно, будем добрых людей смешить своей дуростью? Нет, уж лучше я посмеюсь. Убыток убытком, а срам зачем же напрасно принимать?
Поршнев не мог не согласиться с этими рассуждениями, тем более, что ответственным лицом по прииску являлся один Катаев.
На «Змеевике» были еще двое, которые не принимали прямого участия в хозяйстве прииска, но знали все, что его касается, лучше самих хозяев, – это «молодец» Миша и Огибенин. Они сошлись между собой молча и следили за каждым шагом своих хозяев. Миша не любил зря болтать, но умел слушать старческую болтовню Огибенина.
– Теперь у нашего Гаврилы Семеныча перевалило, надо полагать, на шестую сотню, – говорил старик, подсчитывая расходы по прииску. – А доходу наберется – не наберется рублей с пятьдесят…
«Молодец» Миша молчал, как заколдованный, несмотря на все попытки Огибенина заставить его разговориться. Выведенный этим упорным молчанием из всякого терпения, Огибенин бросал шапку оземь и начинал ругаться.
– А вот возьму, брошу все и уйду!.. Не глядели бы мои глаза на вас. Что я тут болтаюсь, как непокаянная душа?!. Вот с места не сойти, если не уйду…
Миша упорно молчал.
Между прочим, этих людей соединяла всего крепче общая ненависть к Таньке-пирожнице.
– Змея подколодная и вывела на змеевую жилу!
Прошло лето. Наступила осень, всегда в горах сырая и ветреная. На «Змеевике» дела находились в прежнем положении и царило уныние. Даже рабочие работали нехотя, как на всех промыслах, где золото идет плохо. Некоторые прямо уходили.
– Что нам на пустом месте биться? – объясняли они. – Даром только хлеб едим…
