В казарме едва светился замиравший огонек, – это играли в три листа неугомонные приисковые забулдыги, ставя на карту последние гроши. Остальные давно спали на нарах, раскинувшись в самых непринужденных позах. На печке спал старый шорник Осип, а за печкой на лавочке прикорнула подгулявшая приисковая стряпка Леканида. Намаялась она за день, а потом бабьим делом выпила. В заключение гулянья ее больно поколотили и пообещали совсем порешить, если бы она не убежала в темноте. Каждый праздник нещадно колотили Леканиду, и каждый праздник она горько каялась в своих грехах и давала зарок, что это уж последний раз и что больше она не посмотрит глазом ни на одного проклятого мужика.
– Эй, вы, челдоны! – крикнул Гусь, входя в казарму. – Где тут у вас парнишка?
Игроки даже не удостоили ответом грозное начальство, продолжая свое дело.
– Вам говорят, омморошные! – еще грознее крикнул Гусь.
Никто не шевельнулся и не повернул головы. Гусь величественно стоял у двери, а за ним мосье Пертубачио, подавленный своим горем.
– Какого тебе парнишку? – откликнулась из запечья Леканида.
– А этого самого… Ермошкой звать.
– Тут где-нибудь спит, – сонно ответила Леканида, зажигая сальную свечу. – Ужо вот я посвечу.
Розыски начали при колебавшемся свете сальной свечи. Леканида обошла все нары – Ермошки нигде не было. Было осмотрено помещение под нарами – тоже.
– Куда бы ему деться? – удивлялась Леканида, стараясь не смотреть на беспомощно распростертые мужицкие тела. – Да вам-то на что его?
– Уж это наше дело, – строго ответил Гусь. – Ну-ка, краля, посвети на печь.
– Осип там спит, шорник… Неможется ему, – объяснила Леканида, шагая к печи. – К ужину только прибег Ермошка-то, наголодался за день, как пес, а потом свернулся – только его и видела.
На печке действительно спал шорник Осип, а за ним сам Ермошка. Гусь схватил его за голую ногу и, сонного, поволок прямо на пол.
– Тебя-то и надо, молодца! – грозно крикнул Гусь, встряхивая заспанного Ермошку.
Ермошка ничего не понимал и только смотрел кругом заспанными глазами. Гусь ощупал его, слазил на печку, пошарил там – ничего.
– А где у него сундук? – спрашивал Гусь, огорченный этой неудачей.
– Никакого и сундука нет, – отвечала Леканида, сообразившая, в чем дело. – Весь тут: рубаха на ем да штаны… Никакого сундука нет.
Гусь схватил Ермошку за руку и поволок из казармы. Мальчик упирался изо всех детских сил, пробовал укусить руку Гуся, но все напрасно.
Ермошка очутился за пределами казармы и понял, что все кончено. Гусь куда-то тащил его за руку, а мосье Пертубачио подталкивал сзади коленом. «Убьют меня в лесу», – мелькнуло в голове у Ермошки, и он попробовал закричать благим матом. Но и эта последняя попытка не помогла, потому что Гусь закрыл Ермошкин рот своей широкой ладонью. Они молча отвели пленника от казармы и остановились.
– Сказывай, куда дел деньги? – рявкнул Гусь, подняв Ермошку за волосы.
– Дяденька, вот те Христос, не брал! знать не знаю!.. – вопил Ермошка, отчаянно болтая ногами.
– А вот узнаешь! Мосье, держи его за ноги.
Ермошка был повергнут на землю, и Гусь с ожесточением принялся его лупить сломанной по пути розгой. Отчаянный вопль огласил лес и жалко замер.
– Не знаешь? – спрашивал Гусь, делая небольшую передышку.
– Ничего не знаю… вот сейчас провалиться…
– Мосье, теперь ты катай его, а я подержу за ноги, – решил Гусь.
Экзекуция началась с новой энергией, и новый вопль Ермошки опять замер в окружавшей темноте. Ермошку били так часто и много, что он перенес бы это истязание, но его испугали ночь, окружавшая темнота и его полная беззащитность. Что стоило рассвирепевшим мужикам убить его, а потом бездыханное Ермошкино тело бросить куда-нибудь в шурф! Эта мысль заставила Ермошку сделать признание.
– Давно бы так, – другим тоном проговорил Гусь. – Куды деньги-то запрятал, пес?
Ермошка соображал: ему нужно было выиграть время и место. Разгорячившись, мужики запороли бы его насмерть, да и место самое глухое.
– Под крыльцом в землю закопал… – признался Ермошка, лежа на земле. – У господского дома под крыльцом.
– Ну, смотри, ежели надуешь, так я тебя в порошок изотру, – пообещал Гусь. – Под крыльцом, говоришь?
– В уголке закопал.
По дороге к господскому дому Гусь наломал розог и очистил их от листьев.
– Отдай мои семь рублей, – говорил мосье Пертубачио, подталкивая Ермошку ногой. – Я тебе пряников куплю…
В господском доме окна были еще ярко освещены, когда Ермошка очутился на месте преступления.
– Ну? – коротко буркнул Гусь, когда они подошли к крыльцу.
Ермошка осмотрелся и полез под крыльцо. Гусь тоже растянулся на земле, хотя и не мог залезть в узкую дыру. Несколько времени Ермошка копал землю, а потом заявил шепотом:
– Дяденька, кто-то утащил портмонет-то!..
– Что-о! Ах ты, подлец… да я…
