В мозгу вдруг прояснилось, как в солнечный день, он понял, что от суда не уйти, объявят изменником царскому делу, да еще и отсекут голову.
Как же так? Он, такой умный, осторожный во всех делах, предусмотрительный, не отказался вместе с Бунаковым властвовать в этом городе! Не захотел вместе с Осипом-князем под домашним арестом сидеть? Польстился на призрачную возможность повластвовать, заменяя второго воеводу.
И – все? Смерть? Да ведь сперва еще будут по тюрьмам мучить, пытать, опрашивать. Ведь он кого сажал, кнутом приказывал бить? Лучших градских людей! Детей боярских! А у многих в Москве родичи знатные. Вот возьмут под стражу, увезут к Москве, а там подвалы есть глубокие, холодные, из которых живым редко кто выбирается. Да и здешние обиженные им люди сами могут его прибить. Он даже писнул в штаны со страха. Потом заглушил страх вином, пил и пил его, не считая стаканов.
Сменил штаны, обругал Елену Ивановну, хотел куда-то идти, ноги не держали, свалился, уснул. Князь разбудил его пинком:
– Вставай, паршивая собака!
Вдвоем с Григорием схватили его под руки, оба – здоровяки, Патрикеев же – худой, легкий, костлявый. Потащили быстро к сараю.
– Только не убивайте! Князь, ты что? Мы ж родственники!
– Оный родич гаже пса смердящего, – князь сплюнул. – Да не дрожи ты, как холодец, больно надо тебя убивать, руки марать…
В сарае их ждал Пахом с железным ошейником. Ошейник надели на тощую шею Патрикеева, Пахом подогнул ошейник по размеру, затем в отверстия в ушках вставил раскаленный болт и, пригнув шею Патрикеева к наковальне, расклепал болт в ушках ошейника.
К ошейнику была прикреплена толстенная чепь, другой конец чепи Пахом приклепал к дверному пробою.
Григорий и князь принесли в сарай кувшины с вином, горбушку хлеба, взяли кнуты и принялись охаживать ими Патрикеева. Теперь уж он описал свои дорогие заморские штаны всерьез. Он вопил, орал, молил, рычал, рыдал, визжал. Но, истязатели, передохнув, вновь принимались за дело.
– Это тебе за сестру, за жизнь ее погубленную, за измену общему делу, за то, что шкурничал! – орал князь.
– Это тебе за то, что меня на допросе вором обозвал, за то, что Устинью мучил, за то, что меня в тюрьму упек, за то, что Устинья моего робеночка сбросила!
При последних словах Григорий так крепко перетянул Патрикеева кнутом, что тот пискнул и потерял сознание.
Выпили еще. Полили Патрикеева водой и снова принялись лупить. Князь бил, потому что не терпел предателей в любом деле, Григорий в отместку за тюрьму, за Устинью, а еще за всю свою жизнь непутевую. Иногда и жалость вдруг просыпалась в сердце, но в мозгу высвечивало яркое: «А меня жалели?» и он вновь принимался лупцевать.
В конце концов, от Патрикеева стало вонять. Обделался. Пошли в дом, принесли ему другую одежду, князь сказал при этом:
– Чать одежи у тебя достаточно, наворовал, гад…
Так били они его три дня. Он поседел, сидючи на этой чепи, и потерял разум.
Потом уж чепь не снимали. Всем градским людям и Бунакову пояснили так:
– Бориса Бог розума лишил. Кусается. Пришлось на чепь посадить.
Борис Патрикеев лежал в сарае на старых перинах, выглядывая в щель, покрикивал:
– Радуга, радуга! Не пей нашу воду!
А радуги никакой и не было, но она у него светилась в глазах. Ночами к Борису приходил государь Иоанн Васильевич, но в странном виде; мантия была надета на скелет, череп скалился под шапкой Мономаха. Тем не менее в одной руке скелета была держава, а в другой – скипетр.
– Что, Борька? Заворовался? Бакшиш брал? Для того ли я Казань воевал? – спрашивал государь. И Борис Патрикеев выл от горечи и стыда. Иногда его крики не давали спать Вяземскому. Он выходил на крыльцо и кричал в темноту:
– Умолкни сволочь! Вот я тебя – кнутом!
Знатные томичи нередко захаживали к Вяземским с просьбой:
– Покажите Бориса.
И долго смотрели, как мечется на чепи бывший большой государственный человек. Они кричали Борису:
– Скажи, когда конец света?
– Скажи, каков будет урожай?
Иногда Борис выкрикивал вроде бы непростые слова, о которых томичи потом не раз вспоминали в тех или иных случаях. Раз он сказал:
– Черен котел да кормит, бел снежок, а простужает.
– А ведь верно! – умилялись горожане, дурака-то Господь вразумляет, что сказать. А если Борис болтал беспросветную чепуху, то это они быстро забывали.
Все были очень огорчены, когда в разгар лета Борис скончался, как бы последнее свое развлечение потеряли.
После смерти Патрикеева князь Вяземский засобирался домой, в Москву. Он волен был ехать куда хочет, формально он не имел к томской смуте отношения, в ней участвовал муж его сестры, но теперь он помер.
По поводу отъезда князя была устроена небольшая пирушка, на которой Григорий говорил загадочно:
– Плевать на воду, все равно, что матери в глаза. И направо плевать нельзя – там ангел-хранитель, а плевать надо налево – там бес. А еще слева у нас – сердце.
Что еще сказать на прощанье? Тяжко молоту, тяжко и наковальне, нас просят покорно, наступив на горло! Ну, давай, за попутный ветер!
