Жизнь в Томске шла гораздо стремительнее, чем на Алтае. Томскую крепость второго класса до Девильнева сохранял и оберегал воевода-комендант Иван Егорович Тимирязев. Он отбыл, и теперь все заботы свалились на Томаса Томасовича, который предпочитал, чтобы его именовали просто комендантом. Воевода – слово устарелое, да и вряд ли теперь придется главе города с кем-либо воевать.
Во время великого салюта в честь Кючук-Кайнарджийского мирного договора с Турцией плошки с фитильками осветили все главные улицы Томска. Лошади крутили колеса, ведра черпали воду из Томи и Ушайки и скользили на гору по канатам. Они подавали воду к временным фонтанам, устроенным на крутых обрывах Воскресенской и Юртошной гор. Едва солнце село за Томью и на город опустилась теплая, ароматная ночь, Кынсон и Ван Суслонов с высоты горы просигналили флажками своим помощникам, которые должны были дернуть за шнуры и запалить многочисленные петарды и шутихи, запрятанные в кустах, на островах среди реки Ушайки, на мостах и на краю обрыва. И разом шарахнуло, бабахнуло, засвистело, затрещало, и высоко в небо поднялись снопы и букеты огня и принялись там вертеться, рассыпаться, превращаться. То сыпалась с неба огненная метелица, то небесный огонь превращался в золотого петуха размером в полнеба, то – в быстро вертящееся колесо. И, наконец, в небе возник известный уже всем по изображению на деньгах огромный вензель «Е» с двумя палочками внутри, что означало, конечно: «Екатерина Вторая».
Огромные толпы народа в верхнем и нижнем городе подбрасывали ввысь картузы, палки, кричали «ура» и танцевали. Тем более, что и в верхнем, и в нижнем городе на площадях стояли телеги с огромными бочками. Вахмистры обретались возле тех бочек с черпаками и наливали каждому желающему государственной дармовой водки. В день салюта все ратманы, казачьи урядники и офицеры гарнизона знали, где им находиться при оружии и за чем наблюдать. Сам Девильнев вместе со своими денщиками Шегершем и казаком Данилкой Хватом скакал верхом по городу и проверял посты. Особенно тщательно охранялись башни старой крепости, с пушками на раскатах, комендантская изба, магистрат, ямшоная баня[26], куда на сутки упрятали всех поднадзорных, пороховые и зелейные склады, слободки, где проживали ссыльные поселенцы.
– Что? Как? – спрашивал Девильнев своих караульных то в одной, то в другой части города. На что один из ратманов отвечал:
– Слава богу, пожара больше не случилось, хоть и все небо горело. У меня от этой огненной потехи живот расстроился. Что касаемо до побитых рож и порезанных горожан, то это у нас и в будни хватает, а уж в праздник – сам бог велел. Потом зубы будем считать.
Возбужденные и радостные спускались с горы Ван Суслонов и Кынсон: огненная потеха удалась на славу! Теперь они могли успеть выпить дармовой водки. Девильнев заметил их, подскакал к ним, крикнул:
– Хвалю за службу!
Китайцы принялись церемонно кланяться, причем Кынсон мотал двумя длинными косами. Одна из голов, очевидно, наиболее разговорчивая, сказала:
– Очина, очина холоса русска пословиса: одна голова харосо, а два голова – лучсе!
А город дудел дудками, звонил гуслями и домрами. В каком-то проулке навстречу Девильневу и его спутникам вывернулся детина в дурацком колпаке, напевавший странную песню:
Руки у детины были в крови, в одной руке он держал ножик, а в другой – глиняную чашку, на дне которой в лужице загустевшей крови лежал человеческий глаз.
– Что же это такое? – спросил Томас Томасович. – Ты где глаз взял?
– У пьяного человека вырезал.
– Зачем?
– Антиресно!
– А где хозяин глаза?
Детина махнул рукой:
– Где-то возле забора валяется.
– Так ты – что? В операторы готовишься?
– Не-а, просто антиресно!
Девильнев кивнул казакам:
– Связать его, и – в ямшоную. Там ему для антиреса тоже что-нибудь вырежут!
Поскакали все в ямшоную. Зашли в приземистый каменный дом. Тут в подвале сидели самые опасные людишки. Весь подвал был укрыт массивными железными прутьями, составлявшими частую решетку. И сверху часовые могли видеть, что делают в своей яме узники.
Томас Томасович среди них увидел Горемира. Колдун сидел задумчиво возле стены и смотрел в одну точку.
– Бежать никто не пробовал? – спросил Девильнев у начальника караула.
– Отсюда, ваше высокоблагородие, еще ни один не сбежал!
Уже под утро Девильнев со своими денщиками поднялся в гору к воеводской избе. На склоне горы еще сохранились осадные дворы. Несколько изб были обнесены двойным частоколом, и под крышей изба имела узкие бойницы: для «верхнего боя». Это была память о тех временах, когда город часто осаждали враги.
