Почему я разрешаю ему разговаривать с собой в таком тоне? Потому что он мне нравится. Нравятся его волосы, его загадочность, его недомолвки, его вторые планы, его взгляды, его прикосновения – нагловатые и уверенные, нравится его взрослость и напористость.
– Ладно, доедай и пошли, – сказал Кащей.
Я быстро послала Гене лисенка, который растерянно разводит ручками, словно говоря: «Ну что мне делать?», в ответ на его лисенка в шлеме, размахивающего шпажкой. Удобно, черт побери, как удобно. Как же мои родители жили без этого? Я, кстати, не знаю, как они познакомились. Однажды я спросила об этом маму, уже зная, что есть фотография, где меня держит на руках человек с усами. Мама отмахнулась:
– Да я не помню! Мы же вместе учились…
– Вы на разных факультетах учились, мам!
– Ну да… Там все рядом были…
– Биофак и физический на разных улицах находятся, семь минут пешком.
Мама нахмурилась:
– А что ты завелась? Ну, познакомились… Я не помню. Твой папа всегда был в моей жизни. Как-то так. Даже до того, как я его встретила. Просто до того я его ждала и волновалась, что он всё не идет и не идет. А когда он появился, то всё тут же встало на свои места.
– А я?
– Что ты?
Дальше мне неудобно было спрашивать, хотя мне очень хотелось спросить, в какой момент появилась я. А еще, когда появился папа, и мама перестала волноваться, что не встретит его, – до моего появления или после? Это совершенно невозможные вопросы, которые не задашь своим родителям, ни в четырнадцать, ни тем более в девятнадцать лет. Когда я уже понимаю, что у нас внутри есть такие механизмы, которые, включаясь, могут полностью изменить твою жизнь, и очень быстро. Вот как сейчас.
Мы встали, и Кащей неожиданно шагнул ко мне, обнял меня и прошептал: «Ты изумительная… Я не стал говорить тебе, когда ты вошла… в новом виде… Ты волшебная…» От слов ли его, или от прикосновений, довольно откровенных и неожиданных, я как-то потерялась на мгновение. В теле стало горячо, сердце запрыгало, больше всего я сейчас хотела, чтобы это мгновение не кончалось, чтобы он не отпускал меня, чтобы его губы были всё ближе и ближе…
В моей сумке заиграл телефон, и это вернуло меня на землю. Я отступила от Кащея, чтобы достать телефон. И еще отступила, чтобы окончательно освободиться от его рук. И пошла к выходу, не оборачиваясь, потому что звонил папа, московский папа, который уже раз пять письменно спрашивал меня: «Ну как?» «Ну что там?» «Что у вас?» «Мы с мамой переживаем, скажи, как у тебя?» Пока мы сидели с Кащеем, по экрану плыли и плыли его сообщения, попеременно с Гениными. Только Гене я посылала лисят, а папе не отвечала.
– Пап, всё хорошо, я поела, третий раз за день… кажется… День такой длинный…
– Ну а как там с этим происшествием?
– Всех выпустили, всё уже утихло. Завтра мы едем утром на экскурсию, потом еще какие-то мероприятия, концерт…
– Ты в порядке?
– Да.
– Ты виделась с… тем человеком?
– Да.
– Ну и как он?
– Нормально.
– Ты не можешь говорить?
– Нет.
– Почему?
– Мы… тут…
– Маняша!.. – Папа помолчал. – Ты прости меня. Ты ведь уже взрослая. Я не знаю, как провести эту границу. Тебя надо отпустить. Но ты как будто выросла и не выросла. Я… не знаю.
Я хотела сказать ему, что когда они меня забыли на даче, я была в два раза меньше, и ничего. Но многое в жизни так странно и противоречиво… И, как говорил Марк Твен, жизнь, в отличие от вымысла, совершенно не должна быть правдоподобной. Самые неправдоподобные персонажи, сложные и многогранные, которых я знаю, это мои собственные родители, Валюша и Вадюша.
– Папа, всё хорошо. Я в кафе, с ребятами…
– У тебя ведь не поздно еще? Или нет, я опять не в ту сторону считаю…
– Не очень поздно, пап…
Нарисовавшийся сзади Кащей хмыкнул и по-хозяйски взял меня за шею, за затылок. Это его любимый прием, понятно. И он работает. Я сразу как-то теряюсь, ощущая его руку на своем затылке. Я обернулась, а он, отведя мою руку, приблизился ко мне и провел губами по щеке.
– Ты прекрасна… – прошептал он.
И я растаяла, сама прислонилась к нему. Хорошо, что мы были в кафе, и Кащей лишь на секунду крепко прижал меня к себе, так крепко, что у меня закружилась голова.
– Пошли, – негромко сказал он, не выпуская теперь моей руки.
Мы вышли на улицу, было еще светло, солнце село, но остались эти приятные светлые минуты, когда мир освещен светом уже ушедшего за горизонт солнца. Еще несколько мгновений, и станет темнеть. А пока небо было темно-оранжевое у горизонта, а выше – через полоску бледно-фиолетового – густо-синее. Я достала телефон, чтобы сфотографировать закат. На его фоне так красиво смотрелись крыши старинных домов, сохранившихся в центре города. Кащей неожиданно шагнул в сторону.
– Ты что? – удивилась я.
– Не люблю, когда меня фотографируют.
