Два мальчика подошли и остановились передо мной со всем энтузиазмом двух приговоренных заключенных перед расстрельной командой. Они поприветствовали меня в унисон. Это было очень грустно и унизительно; мне было жаль их.
Роуп строго сказал им:
«Ну, тогда? Начинайте!»
Тут же Биэрд, маленький наркоман, пробормотал то, что явно было подготовленной речью:
«Я прошу тебя как брата простить меня, потому что я совершил ошибку. Если ты хочешь наказать меня, я позволю тебе, но сначала прости меня!»
Это было не так трогательно, как могло бы показаться; было ясно, что он просто выполнял свои обязанности.
Я тоже должен был сыграть свою роль:
«Примите смиренные приветствия любящего и сострадательного брата. Пусть Господь простит всех нас».
Это был чистый дедушка Кузя, эта речь. Если бы он услышал меня, он бы мной гордился. Поэтический тон, ортодоксальное содержание и говорил как истинный сибиряк.
После моих слов Планк сидел с довольной улыбкой на лице, а Роуп выглядел изумленным.
Теперь настала очередь другого негодяя:
«Пожалуйста, прости меня как брата, ибо я совершил несправедливость и…»
Его голос звучал менее решительно, чем у Биэрда; было ясно, что он не мог запомнить все свои реплики и сократил их. Он бросил беспомощный взгляд на Роупа, но Роуп остался бесстрастным, хотя его руки непроизвольно сжались в кулаки.
Затем я решил убить их всех своей добротой и, сделав глубокий вдох, выдал следующее предложение:
«Как наш славный Господь Иисус Христос обнимает всех нас, грешников, Своей нежной любовью и нежно побуждает нас к пути вечного спасения, так и я с таким же смирением и радостью облекаю вас братской благодатью».
Святые слова: мои ноги почти отрывались от земли, и казалось, что в потолке для меня вот-вот откроется дыра.
Планк не переставал улыбаться. Роуп сказал:
«Прости нас за все, Колыма. Иди домой и не волнуйся, я сам во всем разберусь».
Месяц спустя я услышал, что Грифа жестоко избили: они «пометили» его лицо, нанеся ему порез, который начинался у рта, проходил прямо по щеке и заканчивался у уха. Потом его вынудили уйти с железной дороги.
Однажды кто-то сказал мне, что он переехал в Одессу, где присоединился к банде парней, воровавших кошельки в трамваях. Люди, которые не уважали ни один закон, ни закон мужчин, ни закон преступников.
Некоторое время спустя я услышал, что он умер, убитый своими же дружками, которые выбросили его из движущегося трамвая.
Гека вскоре поправился; на нем не осталось никаких следов перелома — позже он поступил в университет изучать медицину.
Фиму, к его несчастью, семья увезла в Израиль. Я слышал, что, когда они попытались затащить его на борт самолета, он начал протестовать, крича, что моряку стыдно путешествовать по воздуху. Он ударил второго пилота и двух сотрудников таможни. В конце концов им пришлось вырубить его успокоительным.
Иван продолжал играть на скрипке в ресторане, и через некоторое время нашел способ утешиться отсутствием своего друга: он встретил девушку и переехал к ней жить. На самом деле среди девушек городка ходили слухи, что Иван был наделен от природы еще одним талантом, помимо музыкального.
Фингер некоторое время жил в нашем районе, затем грабил банки с сибирской бандой и, наконец, осел в Бельгии, женившись на женщине из этой страны.
После неприятностей на железной дороге в течение нескольких лет я время от времени натыкался в городе на незнакомых мальчиков, которые здоровались со мной и говорили:
«Я был там в тот день».
Некоторые из них показывали мне порезы под коленями и шрамы на бедрах, почти с чувством тщеславия и гордости, говоря:
«Признаешь это? Это твоя работа!»
Со многими из них я оставался в дружеских отношениях. К счастью, в тот день никто не был убит, хотя я довольно серьезно ранил одного мальчика, ударив его ножом в область печени.
Дедушка Кузя, услышав от Планка, как я вел себя по отношению к племянникам Роупа, поздравил меня по-своему. Кривая улыбка и единственное предложение:
«Молодец, Колыма: добрый язык режет и наносит удары лучше любого ножа».
В тот год я не получил никаких подарков на день рождения — мой отец был зол на меня и постоянно повторял: «Ты не можешь избежать неприятностей, даже в свой день рождения». Моя мать была оскорблена, потому что я скрыл от нее то, что случилось со мной в тот день, и посреди всего этого беспорядка никто мне ничего не подарил, кроме дяди Виталия, который принес мне футбольный мяч из натуральной кожи, красивый, но моя собака разорвала его в клочья в ту же ночь.
Никаких подарков, и, прежде всего, неприятная рана, которая побудила меня задуматься, лучше понять и взглянуть в перспективу жизни, которую я вел.
После долгих размышлений и споров с самим собой я пришел к выводу, что ножами и кулачными боями ничего не добьешься. Поэтому я перешел к оружию.