Сварстад пришел на отпевание — Сигрид Унсет показалось, что он выглядел «беспомощным и потерянным», когда сказал, что не хочет присутствовать на самих похоронах: «Я подумала, что он не хочет присутствовать на католических похоронах, так что не стала ничего говорить. Моссе собирались хоронить по погребальному обряду для невинных детей, то есть без печали и скорби, а это могло быть очень болезненно для того, кто не разделяет нашу веру в то, что она сейчас пребывает в раю»[655]. Она также написала первой няне Моссе — Мэри (Андерсен) Стендал и рассказала о том, что Моссе мирно отошла в мир иной. Ни Мэри, ни прикованная к постели Матея не смогли проводить Моссе в последний путь.
Но Сварстад все же пришел на похороны. Колокола звенели как на свадьбу, часовня была украшена огромным количеством цветов, а снег все шел и шел. «Никого почти не было, только отец, Ханс, я, Эйлиф и Луиза», когда они прощались с той, которая «следует за Агнцем, куда бы Он ни пошел»[656]{93}. Унсет всегда знала, что «всего лишь ненадолго одолжила ее у Господа».
Теперь, после ухода Моссе, все изменилось. Сигрид Унсет не могла не отметить, что раньше весь уклад жизни в Бьеркебеке основывался на том, чтобы Моссе было удобно. А теперь никто, кроме самых близких, не знал, что она умерла. Сигрид Унсет не хотела никаких некрологов в газетах, никаких публичных упоминаний о смерти дочери вообще. Она лично написала всем, кому сочла необходимым сообщить, например Регине Нурманн, своей крестной матери, и монахиням «Дома Святой Катарины»: «И все же я рада, что она ушла раньше меня, и благодарна Господу нашему, что он позволил ей пробыть со мной так долго и в конце концов забрал ее к себе»[657].
Унсет словно готовилась к новому этапу жизни. «Когда и ты, и Тулла сможете справиться без меня», — писала она Андерсу, объясняя, что теперь все изменится[658]. Она рассчитывала, что Андерс вернется домой в этом году, чтобы жениться на своей Гунвор. Возможно, в глубине души она и не рассчитывала, что ее мать переживет этот год. После удара ей понадобился уход. Престарелая Шарлотта Унсет все чаще не могла различить грань между явью и сном. Всю жизнь ее мучили жестокие кошмары, но сейчас она кричала так, будто оказалась в Дантовом Аду. Иногда только отец Ваннёвиль мог успокоить ее и немного облегчить ношу Сигне. Сторонние сиделки вызывали у матери только приступы ярости и крик.
Сигрид Унсет знала, что очень скоро ей удастся сбросить с себя весь этот груз ответственности. Наконец-то она освободится от всех домашних забот. Снова она вернулась к мысли о поездке в Америку. Она ощущала прямо-таки «чемоданное настроение».
В рамках расширяющегося сотрудничества писателей Скандинавии было решено проводить общие чтения. Шведская писательница Алиса Лютткенс, с которой Сигрид Унсет успела подружиться, загорелась этой идеей и вскоре после визита в Бьеркебек пригласила коллег к себе в Стокгольм на вечер норвежской литературы. Вместе с Унсет поехали Юхан Фалкбергет, Арнульф Эверланн, Херман Вильденвей и Туре Эрьясэтер.
кричал Арнульф Эверланн со сцены в переполненный Концертный зал.
В этих стихах Эверланн выразил отчаяние, которое испытывала и сама Унсет: в Норвегии наступило зловещее затишье. Конечно, не в Бьеркебеке и не в доме Эверланна, но в жизни большинства тех, кого Рабочая партия пыталась объединить под лозунгом «Весь народ — на работу». Но как же это случилось, почему никто не забил тревогу, ведь беда вплотную приблизилась к порогу? Возможно, потому, что всем казалось — их минует чаша сия, к ним это не имеет никакого отношения. А судьбы евреев или гонимых писателей — это частные случаи.
Несмотря на раздражавшую писательницу всеобщую апатию, характерную и для Швеции, и для Дании, Сигрид Унсет забавляло внимание шведских журналистов. И на сей раз она запасла для них пару колкостей:
— Я всегда плохо думала о мужчинах!
Вокруг все умолкли.
— Да, потому что они всегда находились в подчинении, за ними всегда кто-то приглядывал, так мне кажется. Женским вопросом озадачены лишь единицы, но среднестатистический мужчина, как я вижу, самое беззащитное из всех домашних животных…[659]
