Мемуары Унсет напоминали идиллический рекламный проспект, один из тех, что она бережно хранила в своей коллекции с давних пор. Она описывала свое прошлое с налетом ностальгии, в несвойственной ей манере, которая обычно отличалась стремлением к беспощадной откровенности. И все же она позволила себе несколько иронических выпадов против своей матери. Например, разоблачила семейную тайну: утонченная датчанка до смерти боялась телят и принимала их за быков. Немало в книге дидактики и рассуждений о свободе и национальных чувствах, которые особенно ярко проявились в 1905 году, о некоторых событиях норвежской истории. Она, например, писала о Майхаугене, не забыв упомянуть про его основателя Андерса Сандвига.
Есть в книге сцены с Моссе — здесь Сигрид называла ее Туллой и вспоминала о ней с теплотой и нежностью. Она писала и о своем любимце Андерсе. Чувства кипели и бурлили, переливались через край. Для Сигрид Унсет, которая поклялась никогда не предаваться сантиментам, это было настоящее искушение. Удалось ли ей найти золотую середину? Не слишком ли она идеализировала свое прошлое? Об этом она размышляла, когда на несколько секунд отрывалась от печатной машинки, а потом снова продолжала неистово печатать. Дойдя до 162-й страницы, до сцены, где она убеждает Ханса, что им следует уехать с сетера и окунуться в реальную жизнь, она отложила рукопись. Она размяла заболевшие кончики пальцев и выкурила пару сигарет на веранде. Интересно, как сейчас обстоят дела в Бьеркебеке, как они там, Матея и Фредрик Бё, как друзья ее детей? И вообще, что станет с Хансом? В письмах к друзьям и родственникам она с гордостью писала, что Ханс с нетерпением ждет, когда же он сможет наконец приступить к операции по «избавлению Норвегии от паразитов», но в глубине души все же сомневалась: ведь Ханс так жизнелюбив, действительно ли он стремится на линию огня или все же предпочитает веселую жизнь в Лондоне?
«И все же, несмотря ни на что, я написала здесь две книги, я уж молчу о том, что мне приходится здесь заниматься еще и массой самых разных мелочей, — написала она Рагнхильд, когда закончила книгу. — Вероятно, все же я поступила правильно, уехав из Норвегии. Конечно, прежде всего, я сделала это ради Ханса»[744]. Мысль о том, что она когда-либо вернется в Бьеркебек, теперь казалась ей почти нереальной[745].
Унсет снова завела альбом для эскизов. Снова она путешествовала в свое прошлое. Не только в детство своих детей, но и в свое детство. Она рисовала серые горные вязы, кизиловые деревья и другую американскую флору. Она нашла друзей по прогулкам, которые напоминали ей о ее школьной подруге Эмме Мюнстер, она собирала гербарии, руководствуясь опытом Линнея, как в детстве, делала зарисовки в альбоме. За короткое время она собрала 18 из 25 сортов растений в Массачусетсе. Она собиралась работать над продолжением книги «Одиннадцать лет», а также начать давно запланированную биографию Линнея.
«С годами мое стремление написать биографию Линнея, о которой я уже упоминала, стало еще более непреодолимым… <…> Между прочим, народ посылал ему образцы всего того, что находил в округе. Он ведь был настоящим королем в своем королевстве — его владения простирались повсюду, где только на земле были растения»[746].
Унсет любовалась Беркширом, ей очень нравились местные пейзажи — низкие холмы и две большие реки: «„Наша“ река, или, скорее, ручей, ведь она не очень большая, называется Конкапот, она прокладывает свой извилистый путь вниз, к реке Хоусантоник, а гостиница, где я живу, находится прямо на берегу этой речки. Здесь много лесов, в основном лиственный лес, иначе это место сильно смахивало бы на Норвегию, а сейчас, по осени, все холмы переливаются желтыми, красными и коричневыми красками на фоне редких хвойных вечнозеленых деревьев. Здесь, в Америке, настоящие девственные леса, и к тому же гигантские…»[747] Она даже чувствовала угрызения совести за то, что ей выпал этот долгий безоблачный отдых, который продлился все лето и до глубокой осени.
— Мы стремились воспитать детей так, чтобы они могли взять на себя ответственность за свою собственную жизнь и были готовы также взять часть ответственности за свою страну, — звучал в эфире голос Сигрид Унсет[748].
На завтраке в честь Недели детской книги она произнесла речь, которая транслировалась в рамках рекламной кампании по продвижению ее последней книги: «Счастливые дни в Норвегии». Предоставить детям максимальную свободу — таков ответ немецкому стилю мышления.
«Немецких детей с незапамятных времен приучали держаться вместе, как поросят под свиноматкой. Рядом с нашими детьми мальчики и девочки Гитлера выглядят как поросята, которых лишили права иметь свои собственные обязанности и радости»[749].
Альфред Кнопф, несмотря ни на что, радовался, что ее последняя книга вернула ее в лоно литературы, и все же его огорчал агитаторский пафос Сигрид Унсет. Он считал, что произносить подобные речи — ниже ее достоинства, хотя он и сам был евреем и убежденным антифашистом.
