Так она и сделала, после того как отшлифовала удар в письмах к Дее. Статью, напечатанную в «Афтенпостен» за 12 мая 1904 года за подписью «Одна молодая девушка», Сигрид написала однажды ранним утром, перед тем как отправиться в контору. Ее язвительная ирония и разящее остроумие были направлены против состоятельных граждан, а полемический задор сочетается с красочностью стиля, — не так-то легко навесить на автора какой бы то ни было ярлык. Отправной точкой послужил горячо обсуждаемый в то время закон о наследстве, в особенности право наследования для незаконнорожденных детей. Конторская служащая, «одна молодая девушка», обращается к состоятельным гражданам с вопросом: могут ли проявить понимание к требованиям феминисток всем довольные домохозяйки, живущие как кошка из пословицы? (Унсет имеет в виду пословицу «„Хорошо мы устроились“, — сказала кошка, усевшись на куске сала».) Может показаться, что «дамы» заволновались, замечает автор, далее называющая этих «дам» поборницами «вопроса жен» (в противовес феминисткам и их «женскому вопросу»). И продолжает наносить удары налево и направо, попутно защищая право недовольных на недовольство: «Недовольство вообще сопутствует развитию — как известно, в раю единственным недовольным был змей, и благодаря ему, можно сказать, началась история развития рода человеческого».
Унсет подчеркивает, что женщин нельзя заставить принять ту или иную сторону в споре. Трудно себе представить, чтобы пожилая незамужняя поборница «женского вопроса» смогла «убедить красивую молодую девушку, созданную для роли жены и матери, придерживаться целибата. Вряд ли та питает к „старой деве“ настолько большое уважение». А что до законных жен, то сколько из них прежде всего любит только себя — ведь женщине, которая никого не любит, никто и ничто не мешает стать женой и матерью. И с какой стати мы все непременно требуем счастья? Работа — вот источник радости и утешения, и об этом хорошо известно многим женщинам, заключает «одна молодая девушка». Эта фраза перекликается с ее письмом Дее два года назад: «Я буду жить! Буду жить с гордо поднятой головой, я не сломаюсь. И не покончу с собой»[74]. Тот же борцовский дух звучит и в ее теперешнем обращении к сестрам по несчастью: «Страдания человек должен выносить молча и с гордо поднятой головой. Или остается только повеситься»[75].
В письме к Дее Сигрид отмечала, что дебаты о правах незаконнорожденных «весьма расплывчаты»; кроме того, они продемонстрировали «крайне упрощенное и незрелое мышление участников с обеих сторон»[76]. С одной стороны — сентиментальные представления о незамужних матерях как чуть ли не о мадоннах, с другой — «гневный глас узколобой добродетели» жен и матерей семейства, почувствовавших угрозу своему статусу. Сигрид имела вполне четкое представление о «супружеском счастье» бедняков: «Насколько я могу судить об условиях жизни рабочего класса, то здесь положение незамужней матери можно считать куда более завидным, чем положение замужней: помимо прочего, незамужняя не обязана рожать без конца»[77].
Сигрид исполнилось двадцать три года. Единственную свою надежду она возлагала на писательскую карьеру. Потратив еще год на окончательную отделку рукописи, она наконец сочла, что может показать стопку плотно исписанных листов издателю. На покупку шляпки и шелковых чулок ушел почти целый недельный заработок, и еще столько же — на билет до Копенгагена и обратно. И вот она уже стоит перед директором издательства «Гюльдендал» Петером Нансеном — прямая, высокая и серьезная, с рукописью в руках. Откуда ему было знать, какова ее жизнь и что она поставила на кон? Она представилась как дочь известного норвежского ученого и датчанка по рождению, имеющая влиятельных родственников в Калуннборге. И в то же время — как конторская служащая в Кристиании, без приличного образования за плечами. По ее стоическому спокойствию и непроницаемому взгляду едва ли можно было догадаться, что за бурный темперамент и могучая воля скрываются в начинающей писательнице. Он обошелся с ней любезно, как с любой молодой девушкой на ее месте.
Присланное некоторое время спустя письмо свидетельствовало о том, что он принял ее всерьез. Все же недостатки романа были слишком существенны, чтобы рекомендовать его к печати. Сидя над письмом, вконец измученная ночными бдениями, с темными кругами под глазами, с нервно бьющимся сердцем — сказывались кофе и сигареты, — она была вынуждена признать: время еще не пришло. После всех этих лет, бессонных ночей, книг, сожженных страниц. Неужели она откажется от мечты стать писательницей? Совсем потеряет лицо в глазах матери, сестер и Деи, обречет себя на работу в конторе до конца жизни?
Но Сигрид Унсет была не из тех, кто легко сдается. Раз уж Нансен так настаивает, она напишет роман на современную тему. Остается только опять собрать свою волю в кулак, а уж воли ей не занимать.
Кристиания, Самсё, Флоренция.
