Сигрид Унсет чувствовала себя неважно, однако желание сразиться на интеллектуальном поприще ее еще не покинуло. Не меньше, чем любимые жития, писательницу занимала борьба с тоталитарным образом мыслей. И даже не посещая заседания Союза писателей, своих коллег она забывать не собиралась. Близкие друзья, читая статью за статьей, недоумевали, откуда она берет силы. У Сигрид Унсет вызывало опасения даже тогдашнее норвежское правительство, большинство в котором составляла Рабочая партия: «Она легко может присвоить себе диктаторские полномочия и уже пытается ввести в широкую практику меры, которые мы терпели, когда надо было поставить страну на ноги. Я имею в виду национализацию всего подряд — например, рыбных промыслов»[879]. Она вступила в оживленную дискуссию о коммунизме, которую вели датские газеты, а позже перепечатали норвежские.
Здоровье Унсет постепенно ухудшалось, но она неутомимо вставляла в пишущую машинку один лист бумаги за другим. «У нас и так уже воцарился тоталитаризм, правда, в мягкой форме — государство желает заниматься буквально всем», — снова писала она Саге Хеммер[880]. В своих полемических выпадах против тоталитарного мышления Унсет черпала вдохновение у философа Эдмунда Бёрка. Постепенно отказавшись от планов написать историю Америки, она теперь загорелась идеей изобразить жизнь этого классического философа консервативного толка, которого признавала своим учителем в области политической науки.
Унсет также написала для «Самтиден» новую статью на тему христианства и половой морали, где в своем фирменном полемическом стиле выступила в защиту целибата: «Тому, кто чувствует в себе призвание вступить на крестный путь, не следует приглашать с собой и даму»[881]. В своем эссе о Бёрке она не преминула пройтись и по последователям руссоистской морали: «неаппетитная и грубая смесь педантизма и распущенности — эта безвкусица, под воздействием которой все дебаты о сексуальности с тех пор неизменно окружаются невыносимым запахом мела и тряпки для доски»[882].
Странный год, странная семейка. Сигрид Унсет удивлялась и необычно теплой погоде, и расточительности Матеи. Там, где та выкидывала картофельные очистки и остатки, Сигрид находила картофелины величиной с грецкий орех. Ханс сообщил, что собирается провести Рождество с Гунхильд и ее семьей, но, возможно, приедет к матери на всенощную. Писательница продолжала следить за новыми книгами, но считала, что большинство из них не заслуживают внимания — за исключением книг ее друзей Петера Эгге и Ингеборг Мёллер. Ей также понравилась Боргхильд Кране, и они обменялись несколькими письмами. Она писала, что больше не чувствует потребности в обществе писателей: «Я выпала из их круга»[883].
Унсет больше не видела, какую может принести пользу. Хотя эта жалоба Кнопфу и писалась одновременно с появлением в печати очередной ее статьи, после возвращения из Америки она действительно чувствовала себя ненужной. Когда Унсет не писала о цветах, птицах или забавных выходках малышей, американские друзья могли прочитать следующие строки: «Бывает, что я так устану и мне так надоест работать, что хочется просто сидеть и думать о прошлом»[884].
Временами, случалось, прежний огонь вспыхивал в груди старого борца. Например, когда к ней обратились с просьбой выступить в поддержку «Гудзон-Ривер дэй лайн» на страницах нью-йоркских газет. «Гудзон-Ривер дэй лайн» — так назывался ежедневный пароходный маршрут по ее любимой реке Гудзон, и теперь его собирались отменить. Сигрид Унсет написала энергичный протест. Еще она в очередной раз подписалась под протестом против помилования одного из осужденных на смертную казнь военных преступников. Здесь она соглашалась с Арнульфом Эверланном: никакие изменения в общественном мнении не оправдывают помилования. Очевидно, что писательница не собиралась соглашаться со своим единственным сыном.
