— Увы, сеньора! Мы очень, бедны и с тех пор, как я беременна, Джиакомо с еще большей грустью видит нашу бедность. Он говорит, что имея только для двоих, нам нечего делать с ребенком… а не имея возможности жаловаться на милосердного Бога, он жалуется на меня… Как будто это моя вина!..
Бианка и Мандрагоне обменялись взглядами. Этот человек, который сожалел, что он отец, годился для них, с ним можно было уладить дело.
— Правда, — сказала Мандрагоне, — ребенок — тяжелая ноша!..
— О! — возразила крестьянка, — но это также счастье!..
— А! Так вы не разделяете чувств вашего мужа?..
— Я?.. О, нет!.. Я говорила Джиакомо, что когда наш ребенок родится, он не будет нам в тягость, сначала я буду кормить его моим молоком, потом… потом моим хлебом, Я буду есть немного меньше — вот и все.
— Мать будет труднее убедить, чем отца, — сказала по окончании этого разговора Бианка Мандрагоне.
— Ба! — ответила последняя, — если он прикажет, она послушается. Словом, мы увидим, что нам делать, когда настанет время.
Однажды утром Антония Боргоньи родила сына.
Вечером Мандрагоне явилась к рыбаку.
Мать спала на постели, рядом с ней сын, отец поправлял свои сети при свете костра из виноградных лоз. При виде посетительницы он поспешил оставить свое занятие.
— Мне нужно поговорить с тобой, Джиакомо, — сказала она.
— Я вас слушаю, сеньора.
— Не здесь. Пойдем.
Рядом с хижиной был маленький садик, в него-то и привела сеньора крестьянина, Сидя рядом с ним, она без предисловий сказала:
— Хочешь получить тысячу секинов?
Тысячу секинов? Целое состояние! И у него спрашивают, хочет ли он получить?..
Сначала он ответил: «Да!», потом спросил: «Нужно убить человека, который вам неприятен? Я готов».
Мандрагоне улыбнулась.
— Нет, — ответила она. — Не то.
— Что же?
— Мне нужен твой сын.
— Мой сын?..
— Да. Одна моя подруга, у которой нет детей, хочет иметь одного. Отдай мне ребенка, я тебе дам тысячу секинов. И будь спокоен, он будет счастливее, чем у тебя. Ну?..
Джиакомо молчал. Предложение, хоть и было выгодно, тем не менее произвело на него неприятное впечатление. Он почти ненавидел своего ребенка прежде, чем он явился на свет, но он полюбил его, когда он родился.
— Ну же? — повторила Мандрагоне.
— Но жена… жена никогда не согласится… — пробормотал он.
— Разве тебе нужно спрашивать у жены?
— Я вас не понимаю.
— Ты поймешь сейчас. Сегодня ночью, когда жена твоя будет спать, ты возьмешь ребенка и принесешь ко мне. А когда жена твоя проснется, ты скажешь ей…
— Что я скажу ей?
— Не проходят ли здесь цыганские таборы?
— Да, бывает.
— Ну, так какая-нибудь цыганка в твое отсутствие не могла разве войти в твою хижину и похитить ребенка, пока мать спала? Эти проклятые египтяне все воруют детей, это известно. Теперь твой ответ. Слушай, я не хочу торговаться и даю тысячу пятьсот секинов.
Джиакомо поднял голову. Он начинал входить во вкус.
— Две тысячи, — сказал он.
— Гм! А ты жаден, мой друг! — сказала испанка. — По хорошо, две тысячи.
— Где я найду вас?
— В полночь у развалин старинного монастыря в Фисзоле.
— В полночь. Ладно.
В полночь Ипесса Мандрагоне, в сопровождении хорошо вооруженного лакея, испанца по имени Сильва, преданного ей душой и телом, была на месте назначенного свидания. В четверть первого пришел Джиакомо с ребенком.
— Вот! — сказал он глухим голосом. — Деньги?
— На. Но что случилось? Твоя жена?..
— Не бойтесь, жена моя ничего не скажет. Она умерла.
— Умерла?!
Не дав никакого другого объяснения, рыбак взял мешок с золотом и удалился.
— Умерла! — повторила потрясенная Мандрагоне. — Он убил ее!..
И после некоторого молчания, обернувшись к своему спутнику, проговорила:
— Вот какое дело, Сильва. Я хотела показать тебе этого человека, чтобы, как-нибудь поссорившись с ним на дороге, ты убил его… Но если он сам убил свою жену, то нам нечего хлопотать о нем, потому что, вероятно, он сегодня же покинет страну, чтобы никогда больше в ней не появляться.
Мандрагоне как в воду глядела. Уйдя из Фиезоле, Джиакомо вместо того, чтобы направиться к дому, пошел в другую сторону. И его больше не видели в Мурельо.
Вот что произошло между рыбаком и его женой: когда, воспользовавшись сном бедной матери, он, следуя совету Мандрагоне, хотел взять ребенка, она проснулась. Тщетно Джиакомо уверял, что он хочет поцеловать своего дорогого малютку, крестьянка, пораженная каким-то мрачным предчувствием, упорно отказывалась хоть на минуту расстаться со своим сокровищем. Время приближалось, его ждали в Фиезоле с двумя тысячами секинов… Кровь бросилась в голову негодяя. Ничего не добившись лаской, он пошел на насилие.
— Ото такой же мой ребенок, как и твои!.. Я требую его себе!
— Для чего? Чтобы убить его?
— Да нет же!.. Он будет очень счастлив… счастливее, чем у нас. Мне поклялись.
— Счастливее, чем у нас? Где, с кем?..
— Я тебе расскажу позже. Отдай мне его!..
