— Я тем более обязан вам за вашу доброту. Но что с вами? Быть может, внезапная мигрень?
— Нет, я страдаю желудком… Желчь беспокоит также… Скажите, какой у вас стул?
— Какой… Что у меня?!
— Я вас спрашиваю об этом потому, что при случае охотно предложу вам превосходное лекарство, которое я получила от знаменитого французского доктора. Посмотрите рецепт, он на камине. Это смесь из ипекакуаны, треть грана, гран Меркурия, два грана алоэ, четыре ревеню и пять цитварного семени. Это принимается в печеном яблоке. Очень успокаивает.
— А!.. Это!.. И вы принимали сегодня?
— Печеное яблоко? Да. Через несколько минут после вашего ухода. Но я говорю с вами о вещах, которые, может быть, вас совсем не занимают?
— Помилуйте! Но…
— Но вы же знаете, что забота о здоровье прежде всего…
— Конечно.
— Нам, певицам, здоровьем шутить никак нельзя.
— Но и другим тоже…
— Вы из Флоренции?
— Я имел честь говорить вам давеча.
— Ваш родитель богат?..
— Не совсем, но он имеет некоторое состояние…
— Ах, да! Состояние! Я понимаю… Несколько тыщенок секинов дохода, чтобы только свести концы с концами… Интересно, по какому такому случаю лорд Эстон, обладатель громадного состояния, так дружен с вашим отцом?
— Потому что есть люди, особенно в Англии, которые свое уважение основывают не на большем или меньшем богатстве…
— Да, — отвечала Габриэли, скрывая под чепчиком нестерпимое желание расхохотаться, — я знаю, что англичане вообще любят пооригинальничать. Много ли детей у вашего папаши?
— Трое. Два сына и дочь.
— Трое? Но ваше воспитание должно разорить его!
— Однако, прошу вас поверить, никто еще не пострадал от этого разорения.
— Тем лучше, тем лучше!.. Ах, извините меня! Разговор с вами, без сомнения, приятен, но…
— Я удаляюсь.
— Нет! Не уходите совсем! Перейдите в маленькую золу, я приду через несколько минут. Сюда… сюда… дверь в конце коридора.
Даниэло Четтини медленно шел по коридору. Зачем Габриэли удерживала его? Чтоб поговорить?.. Гм!.. Он достаточно поговорил с ней! Даже слишком… Брр!.. Женщина, которая принимает слабительное, а потом вдет на судно и уведомляет вас об этом, любезно объясняя состав лекарства, употребляемого ею для этого. Не очень-то поэтично!.. И это не считая грубостей, которые она наговорила ему об его семействе, да еще печеное яблоко, с алоэ, ипекакуаной. Нет, печеного яблока Даниэло Четтини никак не мог переварить.
Но вежливость требовала, чтобы он повиновался. Он отворил указанную ему дверь и вошел в маленькую залу.
Анита находилась уже там, сидя за работой. Любовь ли, надежда ли украшала ее, но в этот вечер она была прекраснее, чем обычно.
При виде ее Даниэло Четтини ощутил почти то же впечатление, которое испытывают, выйдя из мрака на свет: он был — ослеплен.
— Извините, — приблизясь к ней, сказал он, — вы не…
— Сестра Катарины?.. Да, сеньор.
— Сеньора Анита?
— Да, сеньор.
Сестра Катарины была восхитительна! Во сто раз лучше старшей.
Он сел рядом с нею.
— Вы позволите?
— С удовольствием.
— Ваша сестра почувствовала себя немного нездоровой, кажется, с недавнего времени, сеньора?
Анита покраснела, она не умела лгать.
— Кажется, сеньор.
— Она предложила мне подождать ее здесь несколько минут… и если это вас не обеспокоит…
— О, нисколько!..
Она говорила, продолжая шить и не подымая глаз.
— Вы вышиваете, как фея!..
— Нужно же работать, сеньор.
— Вы живете с вашей сестрой?
— Я всегда жила с нею.
— Но… у вас нет, как у нее, страсти к театру?..
— Нет.
— Вы не поете?
— О, нет!.. Но я тоже немного музыкантша…
— А!.. Вы играете на фортепиано?..
— Немного.
— О, я с ума схожу от музыки!.. Поэтому-то…
Даниэло Четтини хотел было сказать: «Я желал сделаться любовником Габриэли», но вовремя остановился и добавил:
— Поэтому-то я считал за честь быть представленным одной из наших величайших певиц. — И продолжал, указывая на фортепиано: — Сеньора, если вы удостоите, в ожидании вашей сестры…
Не заставляя просить себя, Анита села за инструмент.
Странное дело, эта девочка, которая не могла спеть самой простой арии, обладала, как музыкантша, истинным талантом. Она выучилась музыке сама, одна и тайком выучилась она играть на фортепиано, она не была ученой пианисткой, но у нее был слух, ее исполнение не изумляло, а восхищало.
Она сыграла сонату Себастьяна Баха, потом неаполитанскую тарантеллу, которую заучила, слышав ее раза два или три, и положила ноты.
Даниэло Четтини пел довольно приятно, он знал два или три романса и спел их под аккомланимент Аниты.
Пробило полночь, а они все еще сидели за инструментом.
Нужно было расставаться.
Но где ж Катарина?
— Она, верно, уснула в своем будуаре, — весело сказал Четтини.
— Ведь она же хотела с вами поговорить, сеньор…
Угодно вам?
— Нет, нет! Ради Бога, не беспокойте ее! Я приду завтра, вот и все.
— Хорошо, приходите завтра.
Даниэло вернулся на другой день, на третий и так продолжалось целую неделю кряду; Габриэли при этом никогда не показывалась.
Но каждый вечер он видел Аниту.
