А что было делать Рембрандту с монстром, без приглашения вторгшимся в его тесное жилище? Он был создан, чтобы занять место под аркой в парадной галерее, окружающей грандиозный Зал бюргеров. Даже в самой просторной гостиной в каком-нибудь из частных домов на амстердамских каналах ему не хватило бы места. Чтобы спасти хоть что-то, надо было найти покупателя, а для этого урезать картину до масштабов, соответствующих жилому помещению. Так Рембрандт и сделал.
В XVII веке художники были менее щепетильны в отношении физической целостности своих произведений, чем их нынешние коллеги. Полотна очень часто подрезали в соответствии с размерами помещения. В свое время так поступили и с «Ночным дозором», и с «Аристотелем», частично принеся в жертву (но хотя бы не извратив вконец) исходный замысел и композицию. И скорее всего, делал это не сам художник. Но «Клавдию Цивилису» пришлось перенести гораздо более серьезную операцию, чем косметическая стрижка. Отчаянная нужда заставила Рембрандта уменьшить площадь полотна в пять раз, безвозвратно изменив его общий вид. И это чудо, что даже после столь радикального хирургического вмешательства оставшийся обрубок в значительной мере выражает идею картины.
«Клавдий Цивилис» – полотно на мифологический сюжет, какого никогда прежде не существовало. Если вы голландец, у вас есть дети и вы хотите познакомить их с историей вашей страны, рассказать им, как сложилась ваша нация, какие она пережила войны и страдания, отстаивая свою веру и свободу, то, решив показать им картину, которая при всей своей трагической неполноценности изображает начальный момент этой эпопеи, вам придется отвезти их в Стокгольм. В 1734 году, через шестьдесят пять лет после смерти Рембрандта, некая шведско-голландская семья приобрела-таки невостребованное полотно за шестьдесят гульденов. Примерно столько же стоила какая-нибудь затейливая кровать. Так что картина, которая говорит голландцам об их родине более всех других, написанных в семнадцатом столетии, картина, где изображен знаменательный момент пробуждения национального самосознания, теперь находится в бессрочной ссылке в шестистах милях к северу от того места, для которого она предназначалась. Она должна была стать сверкающим венцом Амстердама, жемчужиной национального искусства, ради созерцания которой всякий гость столицы устремился бы в холодные залы Ратуши (ныне королевского дворца). Но она эмигрировала. И ничего подобного ей никогда уже не будет создано – ни в Голландии, ни где бы то ни было еще.
Все это просто поражает, потому что трудно найти другого художника, который в течение стольких лет и с таким успехом дарил бы своим согражданам именно то, чего они ждали от искусства в первую очередь, – изображение их самих. Невозможно представить, чтобы где-либо еще, кроме Нидерландов, могли быть созданы настолько жизненные портреты, написанные
Но разумеется, час расплаты был еще далек в 1630 году, когда Рембрандт приехал в Амстердам из своего родного провинциального Лейдена – города кальвинистской веры, классической университетской культуры и прочного благосостояния, основывавшегося на производстве тканей. Он был одним из двух вундеркиндов, которых Константин Хюйгенс, заведовавший культурой при принце Оранском, объявил героическим будущим голландского искусства. Хюйгенс был убежден, что сын мельника Рембрандт ван Рейн и его друг и соперник Ян Ливенс заставят итальянцев отказаться от своего покровительственного взгляда на голландских живописцев как на искусных мастеров натуралистической иллюзии, неспособных подняться до величественных вершин живописи большого общественно-исторического значения.
