– Превратится в обитель для жертвенной любви! – отвечала она. – Он не мог бы послужить лучшей цели! Это была моя мечта, я люблю его и его сады, и я бы постаралась прижиться в нём, если бы не обнаружила тайну вечной жизни! – Она помолчала, затем добавила: – Завтра утром вы придёте?
Он кивнул.
– Завтра!
Попрощавшись, она ушла. Он наблюдал, как она уходила, слушая звон колоколов в часовне, призывающий к Вечерне, и на секунду поднял глаза в молчаливой молитве. Свет вспыхнул, устремляясь вниз, играя на его руках, как золотая рябь; и он стоял неподвижно, ожидая и слушая. Голос прилетел по Лучу:
– Ты всё делаешь хорошо и правильно! – сказал он. – Ты освободишь теперь её от груза притворства тем, кем она не является. Она из Новой Расы, и дух её продвинулся слишком далеко, чтобы страдать от тягот и материализма Старого поколения. Она заслужила всё, что познала и для чего работала: вечную жизнь, вечную красоту, вечную любовь! Ничто теперь не удержит её!
– Ничто! – ответил он.
Луч ослабил своё сияние и постепенно растворялся, пока полностью не исчез; и дон Алоизус с сосредоточенным выражением святого и провидца вошёл в часовню, где уже собралась его братия, и запел вместе с ними:
Следующее утро, осиянное солнцем, увидело самую странную из всех свадебных церемоний; ту, которая, без сомнений, стала редчайшей, если вообще когда-либо виданной среди людей. Манелла Сорисо, бледная как белая лилия, с прекрасными тёмными волосами, украшенными единственным вкраплением оранжевого цветка из сада, стояла, дрожа, позади постели, на которой лежало вытянувшееся, неподвижное тело когда-то энергичного, бросившего вызов всему миру Роджера Ситона. Его глаза, широко распахнутые и глядевшие в бесконечность, были как тусклые камешки, замершие на лице, неподвижном и жёстком как глиняная маска, и только его равномерное дыхание свидетельствовало о жизни. Жалостный взгляд Манеллы на эту руину человека, которому она посвятила своё сердце и молодую красоту, мог бы растрогать даже каменное изваяние до ответной дрожи, но ни единого проблеска ответного выражения не появлялось на застывших чертах этой ужасной, падшей колонны человеческого самодовольства. Позади постели рядом с Манеллой стоял Марко Ардини, пристально глядя и страстно желая отметить хотя бы дрожь тела или движение мускула; и около него леди Кингсвуд, напуганная и всё же восторженная это сценой и переживающая за Моргану, которая выглядела как статуя и была задумчива как маленький ангел, прислуживающий дону Алоизусу. Он в своём священническом облачении читал брачную службу с мягкой, торжественной интонацией, сам отвечая за жениха; и, взяв руку Манеллы, он вложил её в ладонь Ситона, соединив их вместе: одну – такую податливую и тёплую, и другую – жёсткую как мрамор, и надел золотое обручальное кольцо, поданное Морганой, на палец невесты. Когда он перекрестил их и высказал последнее благословение, Манелла упала на колени и прикрыла лицо. Последовала напряжённая тишина, Алоизус положил руку на её голову:
– Господь да поможет и да благословит тебя! – торжественно произнёс он. – Только Божественная помощь может придать тебе сил, чтобы вынести груз, который ты на себя приняла!
Но при этих словах глаза её засияли величайшей радостью.
– Это не груз! – сказала она. – Я молилась о том, чтобы стать его рабыней, и теперь я его жена! Это даже больше, чем я могла мечтать! Поскольку теперь у меня есть право о нём заботиться, и никто не сможет нас разделить! Какое счастье! Но я не стану злоупотреблять его состоянием – нет! Святой отец, я клянусь перед всеми и перед святым распятием, что если он поправится, то никогда не узнает! Я сразу же оставлю его без единого слова, и он решит, что я его наёмная слуга, или скорее он даже вообще не станет думать обо мне, потому что я уйду туда, где он меня никогда не найдёт и будет свободен, как прежде! Я скорее убью себя, чем дам ему знать о себе!
Она казалась по-королевски прекрасной, лицо её сияло гордостью и любовью души; и, пользуясь её вновь обретённой привилегией жены, она наклонилась и поцеловала бледное лицо, лежавшее как лицо трупа на подушке перед ней.
– Он бедное, раненное дитя! – пробормотала она нежно. – Но я буду о нём заботиться! Доктор скажет мне, что делать, и всё будет исполнено! Я ничего не упущу, а что касается денег, то у меня их нет, но я буду работать…
Моргана положила руку ей на плечо.
– Дорогая, не думай об этом! – сказала она. – Ты пока что останешься здесь, а я вскоре отправляюсь в путешествие, так что ты с леди Кингсвуд будешь заботиться о моём доме до моего возвращения. Будь счастлива! У тебя будет всё, что пожелаешь для него и для себя. Профессор Ардини теперь переговорит с тобой и всё объяснит, идём…
Но Манелла внимательно смотрела на лежащую фигуру на постели – она заметила, что его серые губы двинулись. С пугающей неожиданностью жёсткий голос сотряс воздух:
– Войн больше не будет! Не может быть! Это я говорю! Я властелин мира!
