Рипли Тодд — помощник шерифа на небольшом островке Три Сестры — вполне довольна спокойной, размеренной жизнью и не хочет признавать своего магического дара, делающего ее одной из трех ведьм, которые должны развеять тьму трехсотлетнего проклятия. Она категорически отказывается от своего дара, но только до тех пор, пока на остров не приезжает обаятельный профессор Макалистер Бук. Рипли чувствует приближение Зла, которое может погубить всех, кого она любит, и самое страшное — она сама может стать его орудием. Только объединив свои силы, три подруги-ведьмы смогут пометать этому…
Она вызвала бурю. Порывы ветра, удары молний, ярость моря, которое было и тюрьмой, и защитой. Она вызвала силы, которые жили в ней, силы, которые рвались наружу. Светлые и темные одновременно.
Стройная, в плаще, развевавшемся как крылья, она стояла на исхлестанном ветром берегу. Одна, если не считать ее собственного гнева и скорби и ее силы. Силы, которая переполняла ее и билась внутри, как безумная.
Возможно, это и в самом деле было безумие.
Чтобы получить возможность прийти сюда, она навела на мужа и детей сонные чары. Она оставила их. Когда дело будет сделано, она не вернется. Больше никогда не обнимет ладонями любимые лица.
Муж будет горевать по ней, а дети — плакать. Но она не сможет вернуться. Нельзя свернуть с выбранного ею пути.
Она обязана отомстить. Справедливость наконец должна восторжествовать, чего бы это ни стоило.
Она стояла, протянув руки к вызванному ею же урагану. Ее распущенные темные волосы хлестали ночь, как плети.
— Не делай этого.
Рядом выросла женщина, полыхавшая во тьме как огонь, в честь которого она была названа. Ее лицо было бледным, глаза казались черными от страха.
— Буря уже началась.
— Прекрати ее. Сестра, прекрати ее, пока не стало слишком поздно. Ты не имеешь права.
— Права? — Та, которую называли Землей, круто повернулась, в ее глазах полыхал гнев. — А кто же тогда его имеет? Когда они убивали невинных в Сейлеме, преследовали, травили и вешали, мы ничего не сделали, чтобы остановить это!
— Остановишь одно, вызовешь другое. Сама знаешь. Мы создали это место. — Та, которая звалась Огонь, раскинула руки, словно хотела обнять остров, раскачивавшийся на волнах. — Ради того, чтобы выжить. Чтобы спастись самим и спасти наше Ремесло.
— Спастись? Выжить? О чем ты говоришь? Наша сестра мертва!
— Я скорблю о ней не меньше твоего. — Огонь умоляющим жестом прижала руки к груди. — Моя душа тоже оплакивает ее. Ее дети теперь у нас. Неужели ты бросишь их так же, как бросила своих собственных?
Безумие вцепилось в сердце женщины по имени Земля с той же силой, с какой ветер вцепился в ее волосы. Она уже ничего не могла с собой поделать.
— Если ты причинишь кому-то вред, то нарушишь свои клятвы, надругаешься над своим даром, а зло, которое ты пошлешь в ночь, воздастся тебе трижды.
— За справедливость нужно платить.
— Только не так! Твой муж потеряет жену, дети — мать. А я — еще одну любимую сестру. Ты изменишь себе и нашему Ремеслу. Она бы не хотела этого. Она не стала бы отвечать так, как ты.
— Она умерла, потому что не стала защищаться. Умерла, перестав быть самой собой, перестав быть такой, как мы. Наша сестра отказалась от силы ради того, что она называла любовью. И это убило ее.
— Таков был ее выбор, — сказала та, которую звали Огонь. — Однако она никому не причинила вреда. Если ты решишься использовать свой дар во зло, это уничтожит тебя и нас всех.
— Я не могу жить, скрываясь здесь. — На глаза навернулись слезы; в свете молний они казались капельками крови. — Не могу забыть и простить. Таков мой выбор. Такова моя судьба. Жизнь за жизнь, смерть за смерть. Будь он проклят во веки веков!
Женщина воззвала к мести. Молния сорвалась с неба, как стрела из лука, и поразила цель. Ради этого та, которую называли Землей, принесла в жертву свою душу.
Она бежала вдоль изогнутого берега, похрустывая заиндевевшим песком. Вода отступила, оставив на замерзшей земле пену, напоминавшую рваные кружева. В небе без умолку кричали чайки.
Первая миля осталась позади. Ее мышцы согрелись и работали безукоризненно, как хорошо смазанный механизм. Она бежала быстрой трусцой, мерно выдыхала клубы пара, вдыхала воздух, острый и холодный, как льдинки.
Чувствовала она себя великолепно.
На песке не было других следов, кроме ее собственных. К старым прибавлялись новые, потому что она бегала по зимнему берегу взад и вперед.
Если бы она решила пробежать привычные три мили по прямой, то пересекла бы весь остров Трех Сестер из конца в конец.
Мысль об этом всегда доставляла ей удовольствие.
Этот оторванный от материка клочок штата Массачусетс, все его улицы, холмы и бухты принадлежали ей. Помощник шерифа Рипли Тодд не просто любила остров, поселок и всех его обитателей. Она ощущала ответственность за них.
Витрины магазинов на Хай-стрит отражали лучи восходящего солнца. Через пару часов магазины откроются, а на улицах появятся люди, идущие по своим делам.
Конечно, январь — далеко не разгар сезона, однако туристы, хотя и в меньшем количестве, регулярно приплывали с материка на пароме, шатались по магазинам, поднимались на холмы и покупали на пристани свежую рыбу. Но зимой остров принадлежал главным образом местным жителям.
Именно поэтому Рипли больше любила зиму.
У волнолома она повернула и побежала обратно. Океан цвета бледно-голубого льда бороздили рыбачьи лодки. Когда поднимется солнце, цвет станет более ярким. Она не уставала поражаться обилию оттенков морской воды.
