Люди, не верившие в свое счастье, начали карабкаться на поверхность палубы, щурясь на яркое солнце, словно кроты. Девушки и женщины подходили к спасителю и благодарили его со слезами радости на глазах. Мужчины пожимали ему руку, а Ева со всего маха кинулась ему на шею, чуть не сбив с ног.
— Димка! Жив!! Как же я за тебя переживала!
Дима обнял сестру.
— Вот, стоило мне рискнуть жизнью, как ты меня оценила!
— Ну, ты и стилист, мать твою! — выругалась Ева, сама от себя не ожидая такого сквернословия. — Как же тебе удалось все это совершить?
— Я же обещал тебе вернуть твои сережки. А слово стараюсь держать всегда.
— Ты хочешь сказать, что все это из-за моих сережек?
Капитан шхуны направился в рубку и приступил к исполнению своих служебных обязанностей, позвонил на берег в службу спасения, береговую охрану, полицию и медикам. Оглушенных, полностью выведенных из строя преступников связали и спустили в трюм, то есть произошел своеобразный обмен местами. Из трюма раздавались истошные вопли Глеба, все еще связанного.
— Выпустите меня отсюда! Развяжите меня!
На что Зоя ответила ему, свесившись вниз и сплевывая в трюм, как в гадючник:
— Вот сейчас эти нелюди придут в себя, ты им и объяснишь, что в перевороте не замешан и все это время оставался связанным. Ты же этого хотел?
— Помогите мне! Выпустите меня отсюда!
Дима засмеялся, спустился вниз и собственноручно развязал Глеба, пнув одного из налетчиков ногой, так как тот стал приходить в себя.
— Не зли меня! — прошептал он, пристально глядя в бегающие глазки Глеба. — Предупреждать больше не буду, я просто тебя убью.
Глеб молча проглотил грозное предупреждение. Он и сам не мог представить, как этот с виду хрупкий паренек обезвредил четырех вооруженных налетчиков и вытащил людей из сырого трюма.
Раненного в ногу бандита Ева перевязала, и его также спустили вниз к сотоварищам. Дима купался в лучах славы, окруженный женским вниманием. Они восторгались своим новым героем. Глеб оказался безвозвратно забыт, унижен и растоптан, и к тому же теперь женщины кидали на него уничижительные взгляды. Мало того, что накачал себе мышечную массу, а душонку оставил заячью. Он, мнивший себя самым сильным и крутым, не только не помог Диме в операции по спасению людей, но еще и покалечил тому руку. Кристина даже не подошла к Глебу, она не отводила влюбленных глаз от нового героя и мялась, вертясь поблизости. Ева не сдавала позиций и не отходила от своего брата, накрепко прицепившись к нему.
— Ты мне расскажешь все, — пригрозила она ему пальцем.
— О чем?
— О практике стилиста, которая помогла тебе обезвредить банду.
Дима рассмеялся. Ева только сейчас увидела у него на брюках кровь.
— Ты ранен?
— Это не моя кровь.
— Дима, ты много расспрашивал меня о моей жизни и ничего не говорил о себе.
— Все очень просто. Мама хотела сделать из меня музыканта и поэтому водила в музыкальную школу учить играть на скрипке. Я слыл прилежным учеником, у меня абсолютный слух, и мне пророчили музыкальное будущее. Я уже видел себя на сцене впереди симфонического оркестра, такая у меня была мечта.
— Так ты еще и на скрипке играешь? — спросила Ева.
— И на фортепиано, и на гитаре. Когда-нибудь сыграю и для тебя…
— Почему ты не стал музыкантом? Мне кажется, что у тебя сильный характер и ты добиваешься всего, чего хочешь.
— Мечта оборвалась в подворотне старого двора, когда я поздним вечером возвращался из музыкальной школы. Трое подростков избили меня и переломали мне пальцы скрипкой… — Лицо Димы дернулось, видимо, даже годы не смогли притупить его боль.
— Какой ужас… — крепче обняла его Ева.
— Самое интересное, что в тот момент я совсем не чувствовал боли, валяясь в снегу с перебитыми, отмороженными костяшками пальцев… Мне было безумно жаль скрипку, которая являлась для меня одушевленным предметом. С тех пор я потерял чувствительность кистей рук и фактически не чувствую боли.
«Понятно, почему Дима так спокойно сидел, когда этот, с позволения сказать, инструктор, разбивал ему кисть», — промелькнула мысль у Евы.
— Я вообще рос смазливым, хилым мальчиком. После серии восстанавливающих операций на кистях рук я, к удивлению многих врачей, стал снова играть, но вернуть былую подвижность моим пальцам, конечно, оказалось невозможно. Моей маме объяснили, что рядовой музыкант из меня получится вполне, а вот виртуоз — никогда. Такой поворот событий нас не устраивал. Мы с мамой были максималистами: или все, или ничего. Тогда она привела меня в школу восточных единоборств, где меня благополучно тренировали долгие пятнадцать лет. Я достиг в спорте всего, чего хотел, дальше надо было или уходить на тренерскую работу, или уходить из спорта. Я ушел…
— Небось кирпичики ломал? — поинтересовалась Ева.
— А как же! Мне было легче, чем другим ребятам, с моей пониженной восприимчивостью к боли в руках. Я мог наносить страшные удары. Спорт сильно изменил меня, но творческое начало взяло верх, и я оказался в художественном вузе. Остальное ты знаешь, — отвечал Дима, подставляя свое лицо солнечным лучам.
