Когда Зорка пришла в себя, она слышала только этот плач, только это причитание, доносящееся с Пливы. Перед глазами все плыло. Сначала приближалось, а потом удалялось и становилось далеким-далеким. Попыталась встать — и упала, хотела крикнуть — задохнулась. По лицу ручьями текли слезы. В висках стучало. В глазах Зорки помутнело, и она ухватилась за косяк двери. Придя в себя, поплелась к двери своей комнаты. У самого порога остановилась.
— Сима, солнышко мое угасшее! — крикнула она и упала.
Дни шли за днями. Быстро и незаметно. Выстрелы будили воспоминания.
Два месяца Зорка болела. Когда первый раз встала с постели, подошла к окну. Плива искрилась на солнце. Зеленые отавы окаймляли ее берега. У рукава Пливы, что у Шипово, выделялся выступ гранита с кустом на скале.
Зорка отошла от окна, подошла к сундуку с одеждой и открыла его. Достала партизанскую гимнастерку Шолаи, изрешеченную в нескольких местах шапку, старую кобуру и плетку. Долго смотрела на них. Потом зарыдала.
— Солнце мое! Никогда уже оно не взойдет! Злосело его погасило!..
Долго причитала она, прижимая к лицу те немногие вещи, которые напоминали ей о муже. Потом встала, закрыла сундук. Прилегла. Нахлынувшие воспоминания вызвали новые слезы. Но этот плач был тихим, спокойным и долгим, как годы, которые ей предстояло провести в одиночестве.
Вечером, когда сноха Перушко привела детей, Зорка убрала вещи. Уложив детей спать, долго смотрела в темноту. Потом уснула. Так провели они несколько ночей подряд. А в конце октября в полночь ее разбудила знакомая песня.
Зорка вначале прислушалась, а потом вскочила и бросилась к окну.
Внизу по узкой дороге над Пливой, по которой она когда-то провожала Шолаю в армию, шли колонны бойцов. В лунном свете блестели дула винтовок, луки на седлах конников и стальные пряжки на стременах. Песня, гордо разливаясь, поднималась до самых звезд.
Песня заканчивалась протяжным напевом и звенела над Пливой сотнями партизанских голосов.
Зорка слушала песню, и по щекам ее текли слезы и падали на сухие опавшие листья. Когда колонны скрылись, Зорка села на кровать. Задумалась. Утром первый раз за два месяца вынесла детей на солнце. Гладя их по голове и чувствуя нежную теплоту их тел, крепко прижала их к себе и начала целовать.
— Милые мои, милые! — шептала она.
Над Пливой, меж гранитных скал, поднималось солнце и разбрасывало по ее волнам румяную позолоту.
