— Не понимаю я тебя, хоть убей. Почему ты не рад, что нас назад вернули? Я бы, например, сам мерку овса съел, только бы не участвовать в убийстве своих. Ты не заболел, а?
— Что ты ко мне пристал? Ну заболел… — зло сказал Шолая и пошел кормить коня. Шишко заспешил следом.
— Хочешь закурить? — предложил он.
Шолая взял у него табакерку, свернул цигарку и прикурил. Прислонившись к стене барака, он задумчиво курил, пуская через нос длинные струи дыма.
Шишко молча смотрел на него, а потом отправился искать плевичан. Нашел он их под навесом, где складывали лопаты, и сразу повеселел.
— Все в порядке, — бодро объявил он. — Только мы было изготовились к бою, как вдруг капитан скомандовал: «Назад!» Прямо как гора с плеч свалилась. Сюда, как на крыльях, летел. А вот Шолая заболел, мрачный ходит. Наверное, простыл. Ну а вы как тут?
— Натерпелись страху! — сказал Козина. — Заглянул я в ствол пушки, а он прямо на город направлен…
— Я думаю, теперь уже ничего такого не будет… Как ты считаешь, Проле? — спросил Шишко.
— Поживем — увидим.
— По-моему, в городе уже все успокоилось, — сказал Округлица.
Незаметно разговор перешел на другую тему. Все были уверены, что беда миновала.
Не прошло и двух дней, как в стране развернулись важные события. Буйствовала и природа. Из низких туч вместо дождя пошел снег. Сильный ветер подхватывал снежные хлопья и бросал в мутные воды Дуная. Так продолжалось всю ночь. А утром влажный воздух прорезали лучи солнца — март был на исходе. Окна в домах засверкали, словно очи красавицы, очнувшейся ото сна. Улицы заполыхали знаменами. Город пришел в движение.
— По коням! — прозвучала резкая, как выстрел, команда. — Рысью! Галопом! — И эскадрон ринулся в сумасшедшую скачку.
На этот раз Шолая скакал в голове колонны. Лицо его было мрачным. Солнце только-только показалось из-за горизонта. Над горой Авала стояла туманная мгла, через которую с трудом просматривались очертания могилы Неизвестного солдата.
— Быстрее! — Звучная команда перекрыла конский топот и заставила кавалеристов еще пришпорить коней.
Шолая рванулся вперед. Теперь впереди него был лишь один Тимотий, мчавшийся во весь опор. Ветер бил в лицо, вызывал на глазах слезы. Шолая припал к седлу и исподлобья зорко всматривался в окна пробегавших мимо домов какого-то поселка. Лишь изредка виднелись женские лица. Ни одного мужчины Шолая не заметил. Они обогнали пустой трамвай, затем автобус, из окна которого испуганно взирал ошеломленный кондуктор. Потом промелькнула извозчичья пролетка, в которой кроме кучера находилась женщина в ярко-голубой кофточке. Оставив позади себя поселок, эскадрон вновь вырвался на пустынное шоссе. Узкая черная лента асфальта стремительно убегала из-под конских копыт, мелькали телеграфные столбы.
Темп скачки нарастал. Не сбавляя хода, эскадрон влетел в город. Пораженные пустынным видом окраинных улиц, на которых не было ни души, конники тревожно смотрели вперед. Там, в центре города, пока еще отделенном от них стенами домов, что-то происходило. И они бешено гнали своих разгоряченных коней.
— Огонь! — донеслась команда, и вслед за ней грохнул винтовочный залп.
Шолая поднял голову, резко натянул поводья и сквозь слезы и пот, застилавшие глаза, увидел отряд конных жандармов. Жандармы стояли цепью, с направленными вверх винтовками. Прямо за ними виднелась людская толпа, разлившаяся по всей улице. «Лучше война — чем пакт!» — единодушно скандировали демонстранты. В этих четырех словах чувствовалась огромная сила, порожденная единым стремлением. Казалось, стотысячный людской хор, слившийся с вулканическими силами земли, заполнил собой все пространство и пробивает путь в неизведанное.
Шолая замер. Вокруг в нерешительности остановились другие конники. Над цепью жандармов вновь взметнулась вверх сабля и с командой: «Огонь!» — резко опустилась.
Грянул залп, за ним второй, третий. Шолая увидел, как рука Тимотия, сжимавшая плетку, нерешительно потянулась к эфесу шашки. Еще он заметил, что лица жандармов покрыты крупными каплями пота, а их толстый командир вытирает синим платком жирную шею.
— Огонь! — И снова прозвучал залп.
Демонстрация выглядела величественно. Казалось, вся улица с выстроившимися по ее бокам зданиями и деревьями шаг за шагом, медленно, но неумолимо двигалась вперед. В первых рядах демонстрантов шли люди, одетые в синие блузы, рядом с ними виднелись лица студентов, молоденьких девушек, убеленных сединами ветеранов войны. Над ними вздымались пурпурные знамена. Процессия подходила все ближе.
Шолаю била нервная дрожь. Присмотревшись к солдатам своего эскадрона, он увидел, что и они чувствуют себя так же, как он. Подобного состояния Шолая не переживал ни разу за свою жизнь и знал, что никогда не забудет этих минут.
