- В Италии, - задумчиво сказал профессор Ланской. - Во всяком случае, ничего похожего ни на один живой или мертвый язык. И уж, во всяком случае, это не латынь. Астранес? Что это за божество? Может быть, Астарта? И вдруг он понял: - Эрасов, говоришь ты? Но ведь это, очевидно, этрусков! И Вилену свели с этрусковедами. Они показали тексты на знакомых ей золотых пластинках жертвенника и были потрясены. Оказывается, она настолько хорошо знала этрусский язык, что могла исправить переводы, сделанные за последние столетия, на основе корней древних славянских слов. Авеноль, узнав об этом, решительно заявила: - Этруски - русские. Только древние. Всегда так думала. Юлий Сергеевич рассмеялся: - Устами младенца глаголет истина. - Во-первых - не младенца, а потом, что такое уста и что такое глаголет? Несовременно. - Во всяком случае, современные лингвисты допускают, что это действительно так - родство этрусского языка с древним славянским. Вилене нужно было перенести удар. Тен-Кате ошибся. Он пробудил в ней слишком давнюю память, полезную науке, но бесполезную ей. Как это ни было курьезно, но Вилена думала о своей судьбе будущей звездолетчицы на этрусском языке. Правда, не хватало понятий. В голове была мешанина из древних и современных слов. Юлий Сергеевич осторожно посоветовал ей остановиться. Нельзя искушать судьбу, а вернее, науку с ее исканиями. Второй эксперимент может быть менее удачным, если не трагическим. Но Вилена уже уподобилась лыжнику, несущемуся для прыжка с трамплина останавливаться было уже нельзя. И она снова улетела в Голландию. После второго сеанса в клинике тен-Кате Вилена вернулась домой сама не своя. Бабушка и мама причитали. Кошмары начали мучить Вилену еще сильнее, но она не могла уже без них обходиться и с нетерпением ожидала вечера, чтобы забыться тяжелым, беспокойным сном, жить чужой, непонятной жизнью. Бабушка рассказывала, как перепугалась, когда Вилена закричала во сне: - Орудия выкатить! Прямой наводкой по головному танку... Огонь! Вилена металась по кровати, стонала, звала кого-то. Бабушка разбудила ее. - Как хорошо! Мне снилось, что я ранен, - обрадовалась Вилена, вцепившись в бабушкину руку. - Ранена, - поправила та. - Нет, ранен. Второе орудие моей батареи погибло под гусеницами! А какие были ребята! Орлы! Точно. - Что ты, внученька. Танки сейчас разве что в музее можно отыскать. - Ах, бабуля, бабуля! Это ужасно! - твердила Вилена. - Неужели люди жили так? Меня только что понесли в медсанбат. - Ну знаешь ли! Доэкспериментировались на тебе. Если не медсанбат, то врач требуется. Она была права. Врач был нужен, и его пригласили. Он стал неотступно наблюдать за Виленой. Это был профессор Сергей Федорович Лебедев из Института мозга. В отличие от родных Вилены, он не впадал в панику, считал, что причин для беспокойства нет. Но Вилена беспокоилась не о себе, а о том, что происходит в ночной ее жизни, которая была и ее и не ее, а давно погибшего под Берлином человека, и была не менее ярка, чем дневная. Вилена видела себя на больничной койке в госпитале. Нога была изуродована, загипсовала и "изуверски" подвешена на блоке. Лежать можно было лишь недвижно на спине, и все время думалось, думалось, думалось... И думы эти были для нее так ясны, что утром она звала отца и говорила: - Я по ночам все думаю, размышляю... Спи я сейчас, я тебе все это рассказала бы на математическом языке... Но сейчас мне легче показать на пальцах, ты уж прости: во сне я математик, а просыпаюсь... не то! - О чем же ты размышляешь по ночам? - О строении вещества. - Вот как? А знаешь ли ты, что в нашей фамильной хронике есть упоминание: этими вопросами занимался дальний твой предок по матери физик Ильин еще в двадцатом веке. Вилена пересказала последний сон: - Над головой у меня висела под потолком люстра. На внешнем ободе было четыре электрических лампочки, на внутреннем - три. - Люстра? - Она представлялась мне моделью микрочастицы. - Какой же? Микрочастиц сейчас известны сотни. - Нет. Я хорошо помню, что их насчитывалось шесть. - Так и есть. Середина двадцатого века. - Но мне все они представлялись различными состояниями одной и той же микрочастицы. Электрические заряды-лампочки вращались в ней с различными скоростями, близкими к скорости света. - Извини, в этом случае твоя микролюстра должна была бы излучать энергию. И скоро "сгорела" бы. - Нет. Внешние лампочки были белые, а внутренние синие. Это как бы разные по знаку электрические заряды. И они взаимно компенсировали излучение каждого "обода" с лампочками. - Но ты сказала, что их разное число. Как они могли компенсироваться? - Внутренние лампочки вращались быстрее. Главное свойство вещества, как я была уверена, - устойчивость и энергетическая уравновешенность. Отец с интересом прислушивался к ее "формулировкам", раньше столь ей неприсущим, и подталкивал ее к развитию мысли: - Если лампочек на внешней орбите на одну больше, чем на внутренней, то этим определяется заряд частички? - Верно! - обрадовалась Вилена. - Если число белых и синих лампочек одинаково, то это нейтрон. - Если белых больше на одну, то протон? - подсказал отец. - А если синих больше, то электрон. - Значит, частичка одна, состояния ее разные? Но раз нет излучения энергии во внешнюю среду, частичка не расходуется? Так? - заключал он. - Во всяком случае, здесь есть о чем подумать. И профессор Ланской отправился в Институт истории физики и откопал в архивах давнюю работу Ильина, в свое время отвергнутую, а потом забытую. Она была основана не только на наглядном представлении о строении микрочастиц, но и на новаторских математических приемах. Начиная с двадцатого века физика развивалась другим путем. Математический аппарат, крайне сложный, но доступный математическим машинам, позволял не пользоваться наглядными картинами, находя математические ответы на возникающие у физиков вопросы. Однако в том же двадцатом веке видный физик того времени Нильс Бор, как раскопал Ланской, высказал мысль о кризисах знания в физике. Они возникали из-за переизбытка знаний. Зачастую до конца непознанное явление все же объяснялось и даже предсказывалось. Но достаточно было появиться какой-нибудь загадке (вроде опыта Майкельсона о независимости скорости света от скорости движения наблюдателя), чтобы предшествующие этому и такие удобные представления рушились, уступая место новым. В опыте Майкельсона было доказано, что скорость света не зависит от скорости движения Земли. Получалось, что скорость света нельзя было складывать с какой-либо другой скоростью. Понадобилась "безумная", как выразился Нильс Бор, идея Эйнштейна, чтобы объяснить все. Былая механика Ньютона оказалась действительной лишь в определенных пределах малых скоростей. Поддерживая Эйнштейна - его почти никто не понимал, - Макс Планк и шутливо подбадривал ученого, говоря, что "новые теории никогда не принимаются. Они или опровергаются, или вымирают их противники". - Не знаю, насколько "безумны" припомнившиеся тебе мысли Ильина, - сказал Ланской дочери, вернувшись из Института истории физики. - Но, во всяком случае, стоит вспомнить слова Ленина о неисчерпаемости электрона... Анна Андреевна сердилась на мужа. Ей казалось, что он нарушает семейный сговор и помогает дочери попасть на звездолет. А Юлий Сергеевич вовсе не пытался помочь дочери улететь. Он просто, как ученый, увлекся давними забытыми идеями. Оказалось, что "грубые" представления о "микролюстре" из снов Вилены позволяли с помощью сложного математического аппарата вывести формулы для всех параметров любой из микрочастиц, как бы коротко они ни жили, и объяснить, что они не могут долго жить из-за неустойчивости. В своем Кибернетическом центре профессор Ланской попытался сделать то, что в свое время не успел сделать забытый Ильин: подсчитать параметры различных элементарных частичек. Он пришел к дочери с загадочным лицом. - Не знаю, как все сотни микрочастиц, - встречая его, сказала Вилена, - но известные мне шесть первых частиц... все получается точно, как в экспериментах. Как раз сегодня ночью я уточняла (или уточнял, не знаю, как сказать!) эти цифры. - Любопытно, - заинтересовался отец. - Во всяком случае, давай сверим, если ты запомнила. - Конечно, запомнила. Я ведь теперь уже другая, не та, что побаивалась математических задач, от которых отвыкла, играя на рояле. - Я записываю. Говори. - Пожалуйста. Вилена, легко оперируя такими "заумными" понятиями, как "спин" (характеристика "микроволчка"), магнитный момент, масса и электрический заряд каждой частицы, назвала значения для всех "старых" шести частиц, полученные из формул и опытов. - Совпадения поразительны, - заключил Ланской. - Но самое удивительное, что такое же совпадение я обнаружил и для всех остальных неизвестных прежде Ильину частиц. Отец и дочь составили каталог микрочастиц. В нем, как в менделеевской таблице элементов, разместились все известные частицы, а также и те, которые еще предстояло открыть. Профессор Ланской, осторожный ученый, чего-то еще ожидая от дочери, медлил с публикацией получившего вторую жизнь открытия. И Вилена сообщила ему, что микрочастиц две, а не одна, как она вначале говорила. Они отличаются знаками зарядов на внешней и внутренней орбитах. Зеркальное их сочетание дают в природе протон + электрон, антипротон + позитрон. Это и есть состояние вещества и антивещества. Межзвездный вакуум представлялся теперь пространством, имеющим материальную структуру, образованную слипшимися зеркальными микрочастицами. Когда-то произошла аннигиляция (кажущееся взаимоуничтожение с выделением энергии), частицы слиплись, но не перестали существовать. В природе ничто не исчезает. Частицы попарно составили полностью компенсированные системы. На внешней и на внутренней орбитах "микролюстр" оказалось вперемежку по одинаковому числу белых и синих лампочек. Нельзя ощутить их электрический заряд или магнитное поле, так же как и гравитацию. Даже масса их неощутима. Но материя продолжает наполнять пространство, проявляя себя прежде всего в передаче колебаний (свет, радиоволны). Вот чем определяются "сказочные свойства" эфира, которые ставили когда-то физиков в тупик: полное отсутствие плотности и одновременно упругость сверхтвердого тела. - Ты это тоже видела во сне? - спросил профессор Ланской, выслушав дочь. - Нет, - призналась она. - Мне просто стало ясно, что это так. Более того: если разъединить пару слипшихся частиц, из бесконечного множества которых состоит кажущаяся пустота, то есть вакуум, а иначе космическое пространство, то можно получить частички вещества и антивещества. - Ты хочешь с ними что-то делать? - Конечно! - Во всяком случае, Вилена, мне кажется, ты получила не только комплекс памяти предка, но и комплекс его одаренности. Вилена привычно сощурилась. Ей было и радостно, и немного жутко. Она чувствовала себя словно сказочным Ильёй Муромцем, тридцать три года проспавшим на печи и вдруг ощутившим в себе богатырскую силу.
