Смерть от пуль эсэсовцев Гауфу была сейчас милее, нежели добровольная сдача в плен и братание с красными. Да, он поддался уговорам своего друга Блюме, заверил его, что капитулирует вместе с полком перед русскими, покажет пример. Он просто не хотел неоправданных жертв, ему жаль людей. Но это было три дня назад, когда существовал полк. Теперь полка нет. Кто будет капитулировать? Раненые, контуженые и больные? Им все равно, где и как умереть!
Гауфу никогда не была близка политика. Он не очень разбирался в ней и, главное, считал ее делом небольшого числа людей. Что же касается всех остальных, то они, по его мнению, просто-напросто обязаны подчиняться приказам и распоряжениям властей. Немцы умеют подчиняться силе и власти, в этом им не откажешь.
Гауф не питал особой ненависти к красным, к их доктринам. Что они ему! Он не политик, а военный. Но его сердце замирало при мысли о Германии, к границам которой приближались русские войска.
Такие, как Гауф, быстро не прозревают. Для прозрения им требуется время, много времени. Минут годы. На руинах войны появятся первые всходы новой Германии, миллионы немцев приступят к ее созиданию, и только тогда Гауф, если доживет, сможет по-настоящему осознать значение того, что произошло в феврале сорок четвертого года.
Сейчас он подчиняется только жестокой необходимости, и потому у него такое темное, недоступное лицо, потому он соглашается и не соглашается с доводами своего друга Блюме.
— Ефрейтор Арнд сбежал. Многие сбежали, но радиостанция цела. Если надо, ее можно включить. — Гауф почти сбросил с себя тупое оцепенение. — Я сам кое-что смыслю в радиоделе. Пойдем, Конрад!
Блюме облегченно вытер тыльной стороной ладони лоб и этим как бы согнал с лица дневные тревоги, неприятности, усталость.
— Пойдем, Христиан! Медлить нельзя. Сейчас дорога каждая минута, — говорит он решительно и властно, шагая вслед за Гауфом.
— Хальт! Одер ихь шиссе!{[28]}
Ствол пулемета угрожающе повернулся в сторону дороги. Над ним блеснула немецкая каска.
Партизаны залегли в кювете, приготовили оружие. В любой миг на узкой лесной дороге-просеке мог вспыхнуть бой.
Зося держала в руке гранату, ждала, что же будет дальше, обдумывала, как лучше поступить. Она лежала на животе, в очень неудобном положении, втянув голову в плечи. Раздражал упиравшийся в бок острый камень. Еще больше раздражали досада и неизвестность. Неужели они напрасно спешили сюда?
Падал липкий снег. Крупные снежинки мягко оседали на лица людей, на оружие, на ватники и шапки. Лес казался безлюдным и глухим, хотя где-то в глубине его дымились костры.
Зося крепче стиснула рукоятку гранаты. В крайнем случае, она быстро справится с теми двумя, что лежат у пулемета. Сумеют постоять за себя и ее друзья. И все-таки это будет ненужный бой, а значит и неоправданные жертвы.
В полученной ночью радиограмме партизанам было приказано вступить в контакт с командованием сто двенадцатого немецкого пехотного полка. Полк намеревается капитулировать. Необходимо принять от немцев оружие и обеспечить быстрый вывоз из зоны боев всех раненых немецких солдат и офицеров. В радиограмме указывалось место расположения полка, примерное число солдат в нем, его вооружение.
— А почему, собственно, партизаны должны спасать больных и раненых немцев? За какие такие заслуги? Зося никак не могла этого понять. Сами-то немцы никогда не нянчились с нашими пленными, в том числе и с ранеными. Даже больше: они нередко добивали раненых советских солдат. А тут — «обеспечить быстрый вывоз из зоны боев всех раненых немцев»!
Чтобы добраться до расположения полка, партизанам пришлось целую ночь осторожно прокрадываться по занятой врагом территории, избегать стычек, пережить множество всевозможных опасностей. Наконец добрались, и вдруг опять: «Хальт!» Грозное немецкое «хальт»!
Снег падал все гуще. За его белой пеленой с трудом различались деревья. Но вот на взлесье замаячила высокая фигура в бекеше с меховым воротником. Зося сразу узнала майора Блюме, крикнула ему. Услышав знакомый голос, офицер огляделся крутом, быстро зашагал к дороге, по пути отдал какое-то распоряжение пулеметчикам. Зося поднялась ему навстречу.
Блюме спешил. Молча отдал партизанам честь, пригласил Зосю и нескольких мужчин с собой. Возле почти угасшего костра представил им майора Гауфа.
Партизаны держались настороженно, с холодной предупредительностью, все время стремились быть ближе к Зосе, словно все еще не доверяли немцам.
Гауф сурово хмурил брови, старался быть подчеркнуто официальным. Четко козырнул, застегнул шинель, с недоумением посмотрел на Зосю. На его полном лице мелькнула тень отчужденности.
