Тут же, возле костра, не присаживаясь, начали переговоры. Ситуация малоутешительная. Бригадефюрер Гилле объявил сто двенадцатый пехотный полк подлежащим расформированию «за измену фюреру и нации». Этого обвинения более чем достаточно для того, чтобы подвергнуть его солдат и офицеров жестоким репрессиям. Возможно, спасая собственную шкуру, эсэсовский генерал не сможет выполнить своего намерения, однако имеются сведения, что он еще не оставил мысли наказать непокорный полк, и прежде всего майора Гауфа. Теперь, когда части дивизии «Викинг» и другие эсэсовркие подразделения находятся так близко, возможны любые неожиданности: достаточно лишь одному батальону головорезов появиться в расположении полка, может случиться непоправимое.
— Поэтому мы приветствуем вас и хотим верить, что вы непременно поможете этим несчастным, обманутым людям, — сказал Блюме, заканчивая свое краткое обращение к партизанам.
Некоторое время все молчали, стояла настороженная тишина. Гауф низко опустил голову. Было задето его самолюбие, и он не скрывал своего недовольства. Конечно, бригадефюрер Гилле не пощадит ни полк, ни его самого. Он, майор Гауф, вынужден капитулировать. Но перед кем полк должен сложить оружие?
В разговор вступил один из партизан, степенный, немолодой железнодорожник.
— Я полагаю, дипломатия тут ни к чему, — сказал он. — От имени советского военного командования мы предлагаем вам безоговорочно капитулировать.
Блюме перевел его слова Гауфу. Тот иронически пожал плечами. Безоговорочная капитуляция? Он ждал большего великодушия от Советской Армии. Его полк и сам он готовы сдаться в плен, отдать себя в руки победителей, но, как немецкий офицер, он считал бы более уместным договориться о капитуляции с представителем советского военного командования, а не с гражданскими лицами.
Партизан не понял его напыщенной тирады, зато ее прекрасно поняла Зося.
— Товарищ Блюме! — сказала она с досадой. — Объясните господину майору Гауфу, что мы не имеем ни желания, ни времени устраивать тут дипломатический торг. Мы передаем официальное требование о безоговорочной капитуляции полка. Если господин Гауф принимает его, то обо всем остальном договориться будет нетрудно.
— Думаю, что этого достаточно, — быстро произнес Блюме и перевел взгляд на Гауфа, которому еще раз пояснил, чего от командира полка требуют партизаны. Гауф утвердительно кивнул. После небольшой паузы Блюме объявил: — Безоговорочная капитуляция принимается.
Гауф достал из кобуры пистолет, демонстративно протянул Зосе. Губы командира полка дрожали. Казалось, он задыхался.
— Битте!
— Пистолет еще пригодится господину майору, — отстраняя его руку, сказала Зося по-немецки. — Не думает же господин майор, что женщина прикроет его от эсэсовской пули. Господин майор, вероятно, умеет метко стрелять, хорошо владеет оружием, иначе он не оказался бы так далеко на чужой земле. — Голос ее сделался мягче: — Давайте лучше обсудим, как мы встретим посланцев бригадефюрера Гилле, если они вздумают осуществить свой план уничтожения полка.
Отведенный с передовых позиций, деморализованный, поредевший полк Гауфа, безусловно, не имел теперь для немецкого командования реальной ценности. Он был вычеркнут из списка действующих. Он больше не существовал. Да и какое, собственно, значение мог иметь один пехотный полк, если были разгромлены десятки полков, если даже от считавшейся одной из лучших в гитлеровской армии танковой дивизии «Викинг», которой командовал эсэсовец Гилле, осталось не больше одного по-настоящему боеспособного, полноценного батальона. Горючее на исходе. Не так много и боеприпасов, а доставка их воздушным путем сопряжена с неимоверными трудностями. Гилле понимал безвыходность положения, свою полную обреченность. Контролируемая немецкими войсками территория сократилась до мизерного клочка в районе Стеблев, Шендеровка, Ново-Буда и Джурженцы. Рассеялись надежды и на вызволение извне.
Тем не менее, готовясь к последней отчаянной попытке прорыва, Гилле не забыл о тех, которые «в критический для нации и фюрера момент проявили преступное слабодушие и согласились капитулировать». Впрочем, теперь он собирался наказать не только командира сто двенадцатого пехотного полка майора Гауфа и подчиненных ему офицеров. Садистская натура Гилле требовала большего: полного истребления полка. Именно полного истребления! Когда он, Гилле, вернется в Германию, эта суровая акция будет блистательным подтверждением его арийской полноценности, его фанатической преданности фюреру.
Всю ночь и весь день 16 февраля колонны окруженных войск по раскисшим дорогам двигались в направлении Шендеровки. Шли пешком, медленно тащились на подводах и верхом на исхудавших от бескормицы лошадях, ехали на заляпанных грязью, часто застревавших в колдобинах машинах.
В колоннах почти не было артиллерийских орудий — их пришлось бросить в непролазных болотах, оставить полузатонувшими на черноземных раскисших полях.
Почти не было и танков — они остались на обочинах дорог с пустыми баками, без капли горючего.
