С грехом пополам умываю Токс и дотаскиваю до дивана, однако она упорно укладывается на полу — на коврике вроде тех, что используются для йоги. Ладно, может, у высокородных эльфов так принято. Мама любит поговорку «у советских собственная гордость»; у авалонских тоже, наверное, собственная. Надо бы поскорее свалить от этой аристократки-дегенератки; но не вот прямо сейчас все-таки. Ночь холодная — спать на улице мне не улыбается, если честно.
Потягиваюсь, с удовольствием исследуя возможности нового тела — да, я больше не я, так что посмотрим правде в лицо. Я и прежде тренировалась, могла, например, сесть на поперечный шпагат после разминки, но это не идет ни в какое сравнение с нынешними возможностями. Я без усилий касаюсь пола позади себя даже не пальцами, а локтями. Сальто вперед и назад, кульбиты, твисты и еще множество фигур, названий которых я не знаю, получаются теперь сами собой — особенно если перестать думать, возможно это или нет.
Да она что, из цирка сбежала, эта Соль… или как ее на самом деле звали? Из интересного такого цирка, где учат не только акробатическим трюкам, но и на рефлексах перерезать людям глотки, да еще так, чтобы не запачкаться кровью.
Восприятие изменилось: звуки и запахи стали яркими и содержат кучу информации, которую я пока не понимаю. А вот зрение, наоборот, просело… или здесь просто темновато? Ладно, решим пока более простой вопрос, а то прикосновения к лицу вызывают нехорошие подозрения. В санузле я краем глаза приметила небольшое щербатое зеркало. Протирая его от брызг, уже примерно представляю себе, что там увижу. И да, предчувствия не солгали.
Та я, которая проводила часы в салонах красоты и больше смерти боялась выйти на люди без косметики, умерла бы от отвращения, если б увидела свое нынешнее лицо. Но ведь так получилось, что та я уже умерла, причем по совершенно обратной причине. Не от недостатка красоты, а от ее избытка.
Отражение в зеркальце страшно, как смертный грех. Выдающаяся вперед нижняя челюсть, непропорционально большой рот, по-звериному приплюснутый нос, глазищи-блюдца. Кожа ровного оливкового оттенка. Волосы жесткие, как мочалка из натурального материала, торчат в разные стороны и не скрывают изогнутых длинных ушей. Снага, что бы это ни значило.
Медленно, со смаком улыбаюсь своему отражению, обнажая мелкие острые зубки. Есть все-таки что-то в этой рожице: упрямство, энергия, веселое любопытство. Меня теперь не назовешь красоткой, и все же я скорее забавна, чем уродлива. Что же, будем знакомы, Соль. Будем, собственно говоря, одним. Жаль, что ты, по всей видимости, умерла — да еще по такой нелепой причине, как аллергия на арахис. И спасибо тебе за тело, которое ты оставила мне в наследство. Это прекрасное тело. На свой манер — прекрасное.
Надо срочно позвонить маме, сказать, что я хоть и изменилась, но жива. Надеюсь, прошло не так много времени, ей еще не успели… сообщить. У этого чудика Ленни есть смартфон. Надо только джинсы натянуть, а то чего он там бухтел про мою якобы голую жопу…
Ленни в огромных наушниках сидит перед монитором, по которому бегут строки кода. Рядом — кружка с надписью «IT-boss», из нее свисает незнакомого вида чайная этикетка. Паренек полностью поглощен своей работой, в чем бы она ни состояла. Трогаю его за плечо. Он вскидывается:
— Ага, мама, я уже практически ушел спать!.. А, это ты? Как там Токс, заснула?
— Да…
— Ты, эта, уж извини… — Ленни вздыхает. — Она вообще нормальная, Токс, хоть и высокая госпожа с Инис Мона. Жизнь вон тебе спасла, да и не только тебе. Если бы еще не богодулила…
— Что?
— А, забыл, ты же материканка. Богодул — это алкаш, так говорят у нас на Кочке.
Видимо, выражение недоумения с моей физиономии не сходит, потому что Ленни ухмыляется и поясняет:
— Кочка — это Сахалин, но ты не вздумай так его называть, это только местным можно. Такая вот реапроприация.
Однако, Сахалин — край географии какой-то. Но раз компьютеры работают, то авось и самолеты летают.
— Ладно, не бери в голову, — Ленни чуть улыбается. Когда он сидит, явственно видно немаленькое пузико. — Жрать хочешь? У меня там чайник, рамэн быстрорастворимый есть, чипсы и печеньки — прочитай только состав, чтобы точно без арахиса. И при маме моей смотри не брякни, что я тут хомячу втихую, Эру-Илюватаром тебя заклинаю…
Коротко трясу головой. Сложно тут у них — запуталась уже, чего при ком нельзя говорить.
— Не, жрать не хочу, — как-то мне до сих пор нехорошо при одной мысли о еде. — Мне бы позвонить…
Ленни молча разблокирует свой смартфон и придвигает ко мне. Нахожу среди множества незнакомых иконок интуитивно понятную — с телефонной трубкой, хотя оранжевой, а не зеленой. Набираю мамин мобильный. «Номер не существует», отвечает механический голос. Не обращая внимания на слабость в коленях, набираю отца, подругу Ленку, домашний — все, что помню наизусть. То же самое.
