Но больше всего детям понравился театр теней — он стал нашим любимым занятием и главным моим рычагом воздействия: я отменяла спектакли в те дни, когда случались особенно крупные драки или другое безобразие. Честно говоря, не любила это делать, потому что спектакли были еще и тренировкой для меня: постепенно я научилась удерживать и изменять пять-шесть крупных теней одновременно. Иногда мне удавалось слепить из тени плотный, почти материальный клубок; но я не представляла себе, для чего это может понадобиться.
Всей моей педагогической осознанности хватало лишь на то, чтобы не заводить любимчиков — хотя с одними детьми мне было интереснее и проще, чем с другими, я старалась этого не показывать. По существу я оказалась для них кем-то вроде старшей сестры — хотя даже не всех до сих пор запомнила по именам. Но за каждого из них я готова была сражаться до последнего — вот так просто.
Токс оказалась лучшим педагогом, чем я: внимательным, терпеливым, ровным. Воспитательницы молились не нее — она утихомиривала разбушевавшуюся малышню одним строгим взглядом. Настоящая Мэри Поппинс… кстати, в этом мире почему-то не было написано такой книги.
Мадам Кляушвиц продолжала выручать нас с кухней; ее еда была причиной, по которой дети все-таки возвращались в Дом после своих скитаний — возможно, единственной. Когда я, смущаясь и робея, спросила, какую она хотела бы получать зарплату, мадам едва не испепелила меня взглядом. Семья Кляушвицов достаточно состоятельна, и Катрина просто… нашла себе дело по душе.
За всеми этими хлопотами ей стало совсем не до переживаний по поводу отношений с Борхесом — и именно поэтому, наверное, они пошли на лад. Честно говоря, я упустила момент, в который решившаяся уже похоронить себя вдовой мадам Кляушвиц вдруг преобразилась во взволнованную невесту. Однажды она просто реквестировал меня в свой будуар и передала трем суровым гномихам, которые принялись меня вертеть, щупать, сокрушенно цокать языком и опутывать сантиметровыми лентами. На мое отчаянное «что происходит?» мадам Кляушвиц соизволила пояснить, что я назначена одной из двенадцати подружек невесты и мне по этому случаю сошьют розовое платье. Розовое? К моей нежно-зеленой коже? Я даже открыла рот, чтобы возразить, но взгляд счастливой невесты заставил меня стушеваться. Возражать мадам Кляушвиц — это вам не против орды жуков выступить с парой пистолетов и не логово главного бандита Сахалина штурмом брать в одну харю; тут стальные яйца нужны, а я же девочка!
Ленни тянул свою лямку безропотно: целыми днями развозил детей и грузы, чинил компьютеры, которые малышня разносила за считанные часы. Программировал он по ночам, а спал… наверное, никогда. Я поймала себя на том, что стала принимать как должное его постоянное молчаливое присутствие и поддержку. С задушевными разговорами он никогда не лез, и однажды, когда в ночи мы вернулись с продуктовой базы и закончили разгрузку машины, я спросила:
— Ленни, а скажи… тебе-то оно зачем? Токс, детский дом, я… От нас же проблемы одни. Жил же ты как-то себе спокойно до этого всего?
Ленни запускает пальцы в бороду и застенчиво улыбается:
— Знаешь, мама моя говорит — Твердь, она же круглая. Когда Токс появилась из ниоткуда, вся в раздрае, бухающая, как последний снага… извини… я, конечно, растерялся. Но подумал — это ведь сейчас оно так, а как потом обернется? Все ж таки мастер-друид Инис Мона… Может, если ей сейчас помочь, она как-нибудь выкарабкается, а потом… знаешь, у эльфов память долгая, и быть благодарными они умеют… иногда, — Ленни густо краснеет. — Может, не в нашем поколении, а в следующем, ага. Видишь, я все-таки кхазад, хоть и дурной… Потом появилась ты, тоже из ниоткуда, и Токс пить бросила почти. А дети… они же вообще не виноваты ни в чем. Как-то так.
Очень хочется обнять Ленни — просто так, от избытка чувств — но не уверена, что застенчивый гик оценит этот жест.
— А потом, ты видела… У Токс уже зеленая полоса на браслете. Процентов девять, а то и все десять.
Замираю. Как странно, я же совсем забыла в последнее время об этих чертовых алгоритмах добра… А ведь они важны, чтобы Токс отбыла наказание, мы смогли уехать на Инис Мона и там мне помогли связаться с мамой… Я же скучаю по маме. Не то чтобы мне была нужна мама в моем возрасте — но ведь я нужна ей. Но ведь это значит, что Дом, дети… придется их бросить? Словно они — всего лишь средство? Нет, так нельзя! Но… как тогда?
