Несколько недель прошли для Симона в этом состоянии счастья, бывшего выше счастья, сама простота которого так затрудняет к нему доступ людям, и которое они обычно не умеют сохранить. Словно поступь времени изменилась. Это умиротворяющее однообразие часов, в котором молодой человек так долго прожил и в котором одна за другой растворялись единообразные взаимозаменяемые минуты, похожие на кружащиеся сцепленные снежинки, падавшие у него на глазах в безликость одного и того же сугроба, — это однообразие теперь было лишь завесой, за которой жизнь разделялась, и две противоположные части диптиха молча поворачивались на шарнирах. В каждой из них время текло в разном ритме, и самые яркие его частички и гасли быстрее всех. День теперь был всего лишь широкой дорогой, пересеченной краткими вспышками, и ведущей через аллеи, вычищенные зимой от любой тени, к тем вершинам, на которых ему встретится любовь.
Пока подруги Ариадны, выходя из столовой, поочередно появлялись в резком свете большого коридора, где их поджидали нахальные мужские взгляды, Ариадна в своем коричневом платьице, незаметно отделившись от их компании, шла по длинным коридорам, открывала двери пустых залов, проходила по темным туннелям и, в конце концов, выходила на неясное безымянное место, абстрактное место, которому маленькое зеленое растение довольно условно придавало земную окраску.
Им нужно было сказать друг другу самые неотложные вещи: их сердца переполняло все то, что принес им день; но время, которое им предстояло провести вместе, было так коротко, что, не желая дать себе отвлечься от своего обожания, оба молчали. Они смотрели друг на друга, созерцали друг друга с жадностью, счастливые ощущением того, что они целиком захвачены любовью, уверенностью в том, что их встреча не ограничена узкими рамками замкнутого мира, но их окружает еще что-то, созданное ими не только для себя. Ибо их любовь стояла между ними, как немое и невидимое существо, бывшее выше их обоих. Все способствовало их отрешенности от мира. Они в сотый раз разглядывали эти голые стены, создававшие вокруг них неопределимую обстановку, которая не несла на себе отпечаток времени, где ничто не напоминало о том, что всему когда-то приходит конец: можно было подумать, что это прихожая вечности. Само тело Ариадны сливалось с простотой этого непреходящего мира. Ее улыбка, слегка обозначенная краешком губ, была улыбкой самой судьбы. Она объединяла в душе Симона образы самых старых грез, самых стойких, из тех, на которых никак не отражается реальная жизнь, потому что слишком большое расстояние отделяет их от нее, и у них нет никаких шансов сбыться. Эта неподвижная улыбка, казалось, тоже не связана со временем. Губы, сложившиеся в нее, должно быть, не претерпели рождения, а еще того меньше — эти пламенные глаза, чья невинность бросала вызов годам.
И в предметах, которыми окружала себя Ариадна, ничто не противоречило этому впечатлению. Все в ней наводило на мысль лишь о снеге, морозе, ночи. Но снег, на который она ступит, был густым, плотным, надежным, как на горных вершинах, таким, что не растает, с которым еще предстоит прожить несколько месяцев и который в этот самый момент вновь начинал скапливаться во все новые сугробы у стен. Ночь, через которую она пойдет, тоже была чистой и первородной, одной из миллиардов ночей, осенивших Землю с тех пор, как она стала вращаться в пространстве. Ариадна была так же молода, как природа; она была вечно молодой спутницей стихий…
