Это происходило у входа в усадьбу, возле открытой ограды, наполовину погребенной под снегом. Она возвращалась с Бланпраза и стояла перед оградой, у которой виден был только верх. Она воткнула лыжи в снег и прижимала их к себе — прямые, с загнутыми носами, с еще мокрой медной каймой. Сказав последнюю фразу, она рассмеялась, немного хриплым смехом, откинувшись назад и показывая совершенно розовый рот. Ее красная куртка, обтягивающая талию, плавным движением поднималась к плечам, открывая широкие отвороты, слегка оттопыривавшиеся на груди. Искрометные глазки под заиндевевшими бровями не сходили с неподвижно стоявшего Симона. Он машинально повторял последнюю фразу Минни: «У меня нет никакого желания, чтобы он меня целовал…» Женщина, которая это сказала, вечно ускользающая фигура стояла перед ним неподвижно, прижимая к себе воткнутые в снег лыжи; он чувствовал на себе ее пристальный взгляд, и это мешало ему думать. Вдруг рядом с ними упал сугроб с верхушки бука, и когда он обернулся к лесу, поднимавшемуся слева, против утесов Арменаза, им овладело смутное волнение.
— Знаете, Минни, что надо играть? — сказал он с внезапной решимостью. — Пьесу, в которой есть только лес и птицы… С деревьями, как эти, — добавил он. — Шейлюс вам их нарисует.
Он говорил словно для самого себя, не заботясь о том, чтобы его поняли. Но его слова нашли неожиданный отклик. Минни задумалась.
— Как странно! — сказала она. — Вы мне напомнили одну вещь… что-то вроде восточной сказки, которую написал для меня один мой друг… Такую поэму с двумя героями… Но без определенного сюжета…
— Почему бы и нет?
— Да, действительно, почему бы и нет? Но тогда, — продолжила она, — я должна рассчитывать на вас.
Симон чуть было не уступил, но ему снова пришла на ум ее фраза: «У меня нет никакого желания, чтобы он меня целовал…» День клонился к концу. Он с минуту смотрел на лес, поднимающийся перед ним, подумал о «дереве» — его дереве, том дереве, о котором он часто говорил себе: «Между ним и Минни нет ничего общего: не о ней оно со мной никогда не заговорит…» До сих пор их разговор был довольно непринужденным и полным веселья; но теперь, с определенной твердостью, неуклюжести которой у него не хватило ума смягчить — но надо ли еще было умничать? — он ответил:
— Право же, нет, я не смогу.
Это было сказано непререкаемым тоном. Она, вероятно, подумала, с тем ли же самым человеком она говорит. Ее лицо изменилось в одно мгновение. Он увидел, как она сжала тонкие губы: глаза еще посверкивали, но жестким блеском. Она хлопнула варежками, взвалила лыжи на плечи и, развернувшись, направилась к Дому, не говоря больше ни слова. Симон даже не успел предложить ей свою помощь. Он смотрел, как она удаляется в надвигающихся сумерках, слегка согнувшись под грузом своих длинных лыж, концы которых скребли по облачному небу… Видя ее уходящей, вот так, со спины, он, как никогда, был поражен сходством: фигура Минни сливалась с фигурой… Возможно ли это? Природа словно хотела породить сомнение, установить связь, вопреки всякой справедливости, между этими двумя существами, настолько же далекими друг от друга, как две звезды, разделенные всей пучиной неба. Решительно, эта похожесть сбивала его с толку…
Он направился по дороге в «Монкабю» шагом, отягощенным мрачной грустью, за которую корил себя, как за проступок. Когда он проходил мимо корпуса, под комнатой Массюба, то мысленно услышал посмеивающийся голос: «Дурак!»
Однако реальность Минни отступала перед ее отсутствием, и на следующий день Симон проснулся как ни в чем не бывало, оставив в приемной сна, среди других ночных посетителей, хрупкую нереальную тень молодой женщины со сжатыми губами и жестким взглядом…
