Только вот судьба ли повинна в этом, жестокость ли Творящего Закона заставляет его так мучиться? Или есть виновники попроще - обычные люди? Они где-то ходят, едят и спят, быть может, даже смеются и наслаждаются жизнью. И думать не думают о нем, не знают, не помнят!..
С людьми можно и поквитаться.
Только нельзя просто ждать! Надо во всем разобраться: размотать липкие нити памяти, отыскать гнездо страха и придушить чудовище, пока оно еще слабо, пока ужас, боль и отчаяние, просыпающиеся ночами, не обросли броней и не сожрали его заживо.
За последние два года Адалан придумал подобие ритуала: вернуться к истоку воспоминаний, к самому началу сна и шаг за шагом идти... ключ к пониманию где-то там, в его прошлом, которое он теперь видит и слышит, но не может истолковать. Надо только собраться, отрешиться... Сосредоточиться...
Тихо, почти про себя Адалан запел:
Спи мой птенчик,
золотой бубенчик.
Спи мой мальчик,
светлый одуванчик.
Эту песенку Хафисы Адалан помнил и хранил свято, сам себе напевал каждый вечер - и покой гнезда в Поднебесье окутывал его, укрывал от невзгод, утешал и убаюкивал.
Темная гладь Кувшинкова пруда улыбнулась, посмотрела из глубины глазами даахи и будто ответила, вторя его словам далеким родным голосом:
Будет солнышко сиять,
Мы отправимся гулять,
Через лес высокий
Да на луг широкий,
Резвых козочек гонять.
Адалан почти заснул: глядя вглубь темной воды, видел не толкающихся ради хлебных крошек яркоперых рыбок, а смоляные косы мамы Хафисы, ее свободное платье в сине-серую полосу, нити разноцветных бус на шее и серебристо-родниковые глаза, искрящиеся улыбкой. Она протянула руки, обняла. Адалан зажмурился, всего на миг уткнулся лицом в желанное до щемящей боли тепло. А когда снова посмотрел на маму, глаза ее были уже не серо-прозрачными, а лазурными, как весеннее небо, и светлое золото волос текло по плечам, по белому кружеву сорочки, свиваясь на концах в тугие крупные кольца.
Потом грубая рука схватила его, оторвала от родного тепла, бросила на холодный пол. Боком и затылком он ударился обо что-то твердое, больно подвернулась рука. Но больнее всего был страх: как ножом резанул крик, и в лицо брызнуло горячо и ярко. Красные пятна на стенах, красные лужицы у ног, липкие пальцы, липкие от красного пряди, медно-рыжие... нет... золотые.
«А он? Ты не хочешь забрать его? Это же твой сын...»
«Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен».
Опять рука, чужая, сильная и страшная, дергает его вверх.
«Хотя... интересно будет, что из этой личинки вырастет. Может, оно того стоит - на рынке нет рабов-орбинитов. Пробей ноздрю и найди какую-нибудь няньку...»
- Лан! Перестань!
Голос Кайле разорвал видение, выдернул из мертвого знобящего ужаса путей Закона в весенний сад, полный солнца, аромата цветов и птичьего щебета. Адалан вздрогнул, выронил в воду хлеб и сам чуть не свалился следом. Рыбки радостной стайкой набросились на угощение: хватать краюху беззубыми ртами, дергать друг у друга, чтобы вскоре утащить куда-нибудь на середину пруда.
- Сам на себя не похож! Не человек, а демон зимней ночи, и смотришь так... я думала, в пруд кинешься. Опять лезешь, куда не велено? Ты же говорил, что Могучий строго-настрого...
- Не твое дело! - огрызнулся Адалан.
Он с трудом оторвал взгляд от пестрящей бликами воды и задышал глубоко, мысленно раздувая над прудом легкие пушинки. Бешеные скачки сердца начали понемногу утихать, выравниваться.
- Я тебя с собой не звал, а уж раз пришла - не суйся. Все равно тебе не понять...
Еще не договорив, он осознал, что грубит зря: Кайле не виновата ни в его страхах, ни в том, что он ничего не может вспомнить как следует. Счастье, что Кайле была не из обидчивых. Она бросила в траву свою работу, подбежала, оттащила от воды, вытянула из-за пояса расшитое цветными нитками полотенце.
- Дурак ты, златокудрый. Я же волнуюсь... крови нет? А ну-ка посмотри на меня!
Он подчинился, встретил ее обеспокоенный взгляд и застыдился еще сильнее.
- Да нет ничего, перестань... ну, перестань... правда, все хорошо.
Забота Кайле льстила, радовала, но неловкость была так велика, что хотелось найти любой повод отделаться от девушки. И повод появился: на тропе за вишнями показался Лис Хасмар. Он шел, почти бежал от главных башен замка к воротам крепости явно по делу и, почуяв белых магов, вряд ли стал бы задерживаться, если бы не призыв Адалана.
Оставшись в замке без Ягодки, Аладан довольно быстро сообразил, что его мысленный призыв «ты мне нужен, брат» действует на всех стражей безотказно: с радостью или с раздражением, но они обязательно откликаются и приходят. Однако этой своей властью он пользовался редко и осторожно: боялся, что первым, кто услышит, будет Барс Фасхил, а уж его бы Адалан даже в самом крайнем случае звать не стал.
Но Хасмар был другом, родичем, и еще в горах звал его маленьким братишкой, с ним можно было не опасаться промашки. Стоило только мысленно произнести имя - он остановился, оглянулся и направился прямо к ним, протягивая раскрытые ладони.
- Кайле, здесь хранитель, - предупредил Адалан.