- Не волнуйся, Могучий. Завтра с рассветом заберем учеников и двинем в Тирон.
- Я бы открыл портал, и мы бы уже сегодня были в Тироне, - ответил Армин, - если бы не проклятое землетрясение.
- Вот именно, проклятое землетрясение, - проворчал страж, - знаешь, сколько под этой лавиной заживо погребенных? Двадцать три, не меньше. Я из-за них боюсь крылья раскрыть - так и тянет с кем-нибудь жизнью поменяться. Неужто тебе еще мало?
Жутким замогильным холодом повеяло от слов стража. Армин допил вино и поднялся.
- Никогда ты, т’хаа-сар, шуток не понимал... Пойду спать.
- Иди, иди, златокудрый. Завтра путь неблизкий, - усмехнулся Фасхил, - Вершитель без магии и хранитель без крыльев - вот это хорошая шутка.
Свет тверже камня и холоднее льда, один свет - и ничего больше. Дрогнешь - раздавит, устанешь - сомнет, усомнишься - задушит и размажет по камням. Адалан знал, что рано или поздно так и будет: сомнет, размажет... но надо терпеть. Надо продержаться как можно дольше, чтобы у кого-то там, за пределами света, было время...
Адалан смутно помнил полет, крылатого зверя, теплого и живого, их общий страх и общую надежду. Помнил, как обнимал его и как оттолкнул прочь, прыгнув прямо под камнепад. И сразу дал волю пламени: огонь против огня, хаос против хаоса. Учитель говорил, когда ничего больше нет, это - последнее, что остается. Так спасли мир маги прошлого: загнали демонов глубоко в недра. Одним из них был его собственный предок, а раз вышло у него - значит, и Адалан сможет.
Он убил свое пламя, темное, ревущее пламя бездны. Теперь с ним только свет, тишина и смерть. И он почти смирился с этим мертвым миром, когда мир рухнул снова. Свет погас, и бездна взвыла ураганным ветром, грозя переломать кости... но крылатый зверь опять подхватил и закрыл собой. Ветер бил их, осыпал камнями, швырял в стороны, а потом вдруг бросил в густую траву и стих.
- Лаан-ши, ты живой?
Зверя больше не было - был ободранный, бледный от страха парень с растрепанными косицами и мерцающими глазами, такими родными... Сабаар, брат.
Адалан хотел улыбнуться, ответить, что все хорошо, но не мог - он с трудом узнавал свое тело и, кажется, совсем забыл, как с ним управляться. Губы кривились и дрожали, невозможно щипало глаза и нос. Он попробовал вытереть и понял, что не знает, где его руки.
- Плачешь, наконец-то, - брат облегченно вздохнул и еще крепче обнял.
И совсем он не плакал! Это от света, от ветра и пыли, и нечего его жалеть. Ему не нужна жалость, не нужны объятия. Ему нужно найти свои руки и ноги, разобраться с ними. И еще вспомнить... нужно вспомнить что-то важное... звенящий смех, тонкий силуэт в лучах солнца. Кайле! Если бы губы не дрожали и язык не катался во рту толстым куском мяса!
- Кайле жива, Лаан-ши, она даже не ранена, только испугалась. Я же тебе говорил, помнишь?
Жива. Успели...
Внутри что-то лопнуло и отпустило. По телу потекло тепло, почти жар. Снова возникло лицо брата и тут же соскользнуло в сторону. Завертелись пятна, голубые, синие... все стало серым и исчезло.
Потом была боль. То острая и обжигающая, до дрожи и холодного пота, то долгая изнурительная, по капле выдавливающая последние силы. И тело по-прежнему не слушалось: казалось, что каждый мускул перенапряжен, каждая связка порвана, каждая кость переломана и раздроблена, и все это будет болеть бесконечно. В горячечном бреду Адалану мерещились водопады, снег... и вино из ночной невесты... Подогретое с медом, оно бы мягко растеклось внутри, смыло боль, тело бы расслабилось, и пришел глубокий спокойный сон. Адалан даже просил, унизительно ныл и клянчил - правда, не помнил, наяву это было или тоже лишь привиделось в горячке, - вымаливал еще чуть-чуть, хоть каплю ночной невесты или куцитры... чего угодно, только чтобы боль утихла!
Но Сабаар сказал:
- Нет. Мало ли что там делают маги, я не стану травить твой разум, даже если ты взвоешь. Боль тебя не убьет - терпи. Будем терпеть вместе...
И ночной невесты не было - был горький до слез отвар, пахнущий имбирем, душицей и болотной тиной, который нужно было глотать и глотать, сдерживая рвотные позывы. И руки брата, сжимающие его ладони, меняющие компресс на лбу, пальцы, массирующие тело.
А потом лихорадка все же сдалась, и он наконец уснул по-настоящему.
Когда Адалан снова открыл глаза, то увидел тяжелые складки балдахина, стены, знакомые до последней трещины, и спину брата, возившегося над жаровней. Он лежал в кровати, укутанный до подбородка, и сам себе казался маленьким, слабым и жалким.
- Проснулся? - спросил Сабаар, хотя ответ ему явно не требовался. - Хорошо.
Он снял с горячих углей медный ковшик, перелил его содержимое в деревянную плошку и поднес Адалану к губам:
- Пей, это последний раз.
В нос ударил уже знакомый пряно-болотный запах.
- Уйди. Я сам, - проворчал Адалан.
Но брат все же не послушал - приподнял за плечи и напоил из своих рук, а потом сообщил:
- К тебе гости, примешь?
Не успел Адалан ответить, как в комнату вбежала Кайле, бросилась к нему и крепко обняла.
