Рахун вцепился когтями в землю и, сминая траву, дернул носом, оскалился: стан изгнанников, издали мирный, словно уснувший, изнывал болью и отчаянием, смердел трупами. На этот зов он и примчался. Спешил, рвал крылья, надеясь до последнего, что успеет. А вот теперь замер в нерешительности... опоздал: Хасмара больше не было слышно.
Хасмар, дальний родич, простодушный Лисенок, который так часто прибегал с самого утра за сладкими пирожками сестренки Хафисы... хотелось выть.
Выть хотелось все время, но не этого ждали хранители от колдуна, не пустоты и скорби, а доброй светлой песни. Он и пел. Сквозь страх, сквозь боль и потери, не замечая запаха рвоты, крови и испражнений, пел о надежде, о здоровом теле, силе и бодрости, о том, что лихорадка однажды уйдет и больше никогда не вернется.
Но здесь, сейчас некому было слушать песни хааши, и поэтому Рахун просто закрыл глаза и завыл, вплетая свой плач в плач Лисьего семейства и вместе с ними - всех даахи Поднебесья.
Всего пара мгновений на слабость - и он сорвался с берега, сделал круг над мертвой отарой и уже в человеческом теле опустился у самого входа в юрту.
Жизнь там, внутри, еще теплилась, но до того слабая и безнадежная, что даже облегчать страдания было поздно. Разве что избавить от предсмертных мук - добить быстро и безболезненно. Да еще забрать к людям того, кто показался Лису Хасмару дороже собственной жизни. Не может быть, чтобы и теперь, в разгар поветрия, родичи отвергли пережившего лихорадку сироту.
Отворив дверь, Рахун шагнул в уже привычный смрад болезни и огляделся. В полумраке бедняцкого жилища он различил очаг и вокруг него - восемь грязных постелей. Взрослые - мужчина и женщина - были мертвы. Другая женщина, много моложе первой, еще дышала, но едва ли что-то понимала или чувствовала. Четыре мальчика-подростка доживали последние часы и страдали так, что Рахуна самого вырвало кровью. Чего уж ждать от молоденького хаа-сар, живущего с подобным третью неделю? Проглотив очередной приступ рвоты, он тихо запел о зеленом луге, о стадах без счета, бредущих по колено в траве, о матери, протягивающей горячую лепешку в дорогу, - о тепле и покое. И сам, успокоившись, обошел всех по очереди, одним точным ударом останавливая сердце.
Последней была девочка, совсем кроха - лет трех, не больше. От макушки и до подола ветхого платьица перепачканная кровью, она мирно спала на руках мертвого хранителя. Здоровая. Разве что кисло-сладкая вонь от грязных волос и одежонки напоминала о лихорадке. Кто она такая? Почему именно она? Обычно смертельно уставшие от боли хаа-сар выбирали молодых женщин, тех, кто очень скоро сможет вернуть в мир ушедшие жизни. А Хасмар выбрал эту малышку... и все еще осторожно придерживал, чтобы не скатилась с колен. Смотрел на нее неживыми глазами и счастливо улыбался.
Рахун погладил вечно растрепанные волосы Лиса, привычным уже движением закрыл глаза.
- Спи спокойно, мальчик. Ничего, что твое тело не вернется в священную рощу, здесь ты будешь не один, значит, роща сама придет к тебе, - сказал он и замолчал, словно ожидая ответа. Потом добавил: - Никто не забудет, как ты жил и умер.
Бросил в очаг комок зелья Доду, забрал спящую девочку и вышел прочь. Юрта за его спиной полыхнула столбом рыжего пламени, и тяжелый густой дым снова, в который уже раз, поплыл над степью.
Вспомнился первый день среди больного племени - вот такая же вонючая гарь встретила их даже раньше, чем большое становище суранов появилось на горизонте. Едва почуяв паленую мертвечину, Рахун вернулся к повозке и спрятал крылья. Он чувствовал: когда Жадиталь и ее мальчишки впервые войдут в зараженное селение, нужно быть рядом - и не ошибся. Хоть их и дожидались двое хаа-сар Шахула, чтобы проводить к самому пологу его шатра - незачем молодым магам в первый же час блуждать по разоренному стану и глазеть по сторонам - все равно без поддержки, без утешающей песни хааши его спутникам пришлось бы слишком тяжело. Стан кочевников напоминал поле боя, с той лишь разницей, что это поле еще и постоянно чадило: от юрт, похоронивших в себе трупы хозяев, тонкими струйками тек дым, делая невыносимым само дыхание.
Еще на подходе Жадиталь достала лоскуты тонкого хлопка, промочила их каким-то едким снадобьем, потом обвязала нос и рот и заставила учеников сделать то же самое - чтобы не подцепить заразу. Рахун болезни не боялся, гораздо больше его пугали боль и безнадежное отчаяние степного племени, нездоровая сила стражей, страх и растерянность молодых магов.
Юноши, чуя вонь гниения даже через повязки, изо всех сил храбрились, старались не отворачиваться, не затыкать носы. Разве могли они, будущие целители, поддаться отвращению и страху перед болезнью? Нет, они хотели показать наставнице, что уже выросли, уже способны быть если не самостоятельными лекарями и магами, то хотя бы надежными помощниками и опорой для нее. И все же сникли, съежились, стоило ступить за первое кольцо юрт.
