– Пора посылать за аббатом Фонтаноном. Через два часа она уже ничего не будет соображать и у нее не хватит сил написать ни единого слова.
Старая, беззубая служанка тут же вышла из дому и вскоре вернулась с человеком в черном сюртуке.
У священника было самое обыденное лицо и узкий лоб – признак ограниченности. Толстые, отвислые щеки и двойной подбородок свидетельствовали об эгоистическом благополучии, а напудренные волосы придавали ему слащаво-любезный вид, но лишь до тех пор, пока он не поднимал своих маленьких глазок навыкате, которые вполне подошли бы к лицу какого-нибудь татарина.
– Господин аббат, – говорила Франсуаза, – я вам очень благодарна за советы; не забудьте, что я не щадя сил ухаживала за своей дорогой хозяйкой.
Служанка, шаркая шлепанцами, шла за священником и что-то бормотала с похоронным выражением лица, но мгновенно умолкла, увидев, что дверь квартиры отворена, а самая пронырливая из трех вдов дежурит на площадке, чтобы перехватить духовника. Любезно выслушав потоки приторно благочестивых речей трех приятельниц умирающей, священник вошел в спальню госпожи Крошар и уселся у ее изголовья. Приличия ради три колдуньи и старая Франсуаза проявили известную сдержанность и остались в гостиной, где они старались перещеголять друг друга, строя скорбные мины, которые в совершенстве удаются лишь старухам с морщинистыми лицами.
– Вот беда-то! – воскликнула Франсуаза, вздыхая. – Это уж четвертая хозяйка, которую мне, на свое несчастье, придется хоронить. Первая оставила мне сто франков пожизненной ренты, вторая – пятьдесят экю, а третья – тысячу экю наличными. Вот все, что у меня есть после тридцатилетней службы.
Воспользовавшись своим правом свободно расхаживать по квартире, служанка отправилась в чуланчик, откуда можно было слышать слова священника.
– Я с удовольствием замечаю, дочь моя, – говорил Фонтанон, – что вы благочестивы: вы носите образок.
Госпожа Крошар с трудом подняла руку; умирающая, очевидно, не вполне сознавала, что делает, ибо она показала священнику императорский орден Почетного легиона. Тот отшатнулся, узнав лицо Наполеона, однако тут же наклонился к своей духовной дочери, и она стала что-то говорить ему, но так тихо, что несколько минут Франсуазе ничего не удавалось расслышать.
– Проклятье тяготеет надо мной! – воскликнула вдруг старуха. – Не покидайте меня! Как, господин аббат, вы считаете, что мне придется ответить за душу дочери?
Тут священник настолько понизил голос, что Франсуаза не могла разобрать ни единого слова.
– Господи! Как же это! – плача, проговорила вдова. – Ведь негодяй не оставил мне ничего, чем бы я могла распорядиться. Он соблазнил мою бедную Каролину, разлучил меня с ней и назначил мне только три тысячи ливров дохода с капитала, принадлежащего дочери.
– У хозяйки есть дочь, а капиталу никакого, всего только пожизненная рента! – воскликнула Франсуаза, вбегая в гостиную.
Три старухи переглянулись с глубочайшим изумлением. Та из них, у которой нос чуть не касался подбородка, – черта, свидетельствующая о большой доле лицемерия и хитрости, – подмигнула приятельницам и, едва Франсуаза повернулась к ним спиной, сделала знак, означавший: «Прислуга – тонкая бестия, она уже сумела попасть в три завещания». Итак, старухи не тронулись с места; но вскоре появился аббат, и стоило ему сказать несколько слов, как три колдуньи кубарем скатились с лестницы, оставив Франсуазу одну с хозяйкой. Госпожа Крошар, страдания которой стали невыносимы, тщетно звонила служанке, та ограничивалась возгласами: «Слышу! Иду! Сейчас!» – а дверцы шкафов и комодов хлопали, словно Франсуаза отыскивала затерявшийся лотерейный билет. Когда припадок подходил к роковому концу, мадемуазель де Бельфей вбежала к матери, спеша успокоить ее ласковыми словами:
– Ах, бедная моя маменька, как я виновата перед тобой! Ты больна, а я и не знала об этом, сердце ничего не подсказало мне. Но вот я пришла…
– Каролина…
– Что?
– Они привели ко мне священника.
– Но надо позвать доктора, – продолжала мадемуазель де Бельфей. – Франсуаза, доктора! Почему твои приятельницы не послали за доктором?
– Они привели ко мне священника, – продолжала старуха, вздыхая.
– Как она страдает! И никакого успокоительного питья, никаких лекарств!
Мать сделала еле заметное движение, но проницательный взгляд Каролины отгадал ее желание, и молодая женщина умолкла, чтобы выслушать умирающую.
– Они привели ко мне священника… под видом исповеди. Берегись, Каролина, – с трудом проговорила старая хористка, делая над собой последнее усилие, – священник выпытал у меня фамилию твоего благодетеля.
– Но кто же мог сказать тебе ее, бедная мама?
Старуха попыталась хитро подмигнуть дочери и в этот миг испустила дух. Если бы мадемуазель де Бельфей была в состоянии наблюдать за лицом матери, она увидела бы то, что никому не доступно: она увидела бы, как смеется Смерть.
