Чтобы понять сущность этой сцены, следует на время забыть об ее действующих лицах и выслушать рассказ о предшествующих событиях, так как последнее из них непосредственно связано со смертью госпожи Крошар. Тогда из этих двух частей получится единая история, которая, по законам парижской жизни, пошла по двум различным путям.
В конце октября 1805 года молодой адвокат, лет двадцати шести от роду, спускался около трех часов ночи по парадной лестнице дворца, где жил канцлер Империи. Слегка подмораживало. Очутившись во дворе в своем бальном костюме, он не мог удержаться от восклицания, в котором наряду с досадой проступало редко покидающее французов веселье. Действительно, сквозь ограду дворца не было видно ни одного извозчика, а вдалеке не слышалось ни одного звука, напоминающего хриплый голос парижского кучера или цоканье лошадиных подков по мостовой. Только лошади министра юстиции, засидевшегося у Камбасереса за партией в буйот, время от времени били копытами о землю, и эти удары гулко отдавались во дворе, едва освещенном фонарями кареты. Молодой человек внезапно обернулся, почувствовав, что кто-то дружески хлопнул его по плечу; он узнал министра юстиции и поклонился ему. Когда лакей уже откидывал подножку кареты, бывший законодатель Конвента, отгадав затруднение адвоката, сказал ему весело:
– Ночью все кошки серы, и министр юстиции не скомпрометирует себя, если подвезет адвоката! В особенности, – прибавил он, – если этот адвокат – племянник старого коллеги, одного из светил государственного совета, подарившего Франции Кодекс Наполеона.
Итак, по приглашению главы имперской юстиции адвокат сел в карету.
– Где вы живете? – спросил министр, прежде чем лакей, ожидавший распоряжений, успел захлопнуть дверцу.
– На набережной Августинцев, ваше превосходительство.
Лошади тронули, и молодой человек оказался с глазу на глаз с министром, к которому напрасно пытался обратиться во время роскошного обеда, данного Камбасересом, так как тот явно избегал его весь вечер.
– Ну-с, господин де Гранвиль, мы на хорошем пути.
– Да, пока я еду рядом с вашим превосходительством.
– Я не шучу, – сказал министр. – Ваш испытательный срок закончился два года тому назад, а благодаря вашим выступлениям на процессах Симеза и Отсэра вы сильно выдвинулись.
– Я полагал до сих пор, что моя преданность этим несчастным эмигрантам мне вредит.
– Вы очень молоды, – сказал министр серьезно. – Но сегодня вечером, – прибавил он, помолчав, – вы чрезвычайно понравились канцлеру. Вступайте в прокуратуру, нам не хватает людей. Племянник человека, к которому мы с Камбасересом относимся с живейшим участием, не должен оставаться адвокатом из-за отсутствия протекции. Ваш дядя помог нам пережить весьма тяжелые времена, а подобные услуги не забываются. – Министр опять помолчал. – У меня вскоре освободятся три места в суде первой инстанции и в парижском имперском суде, – продолжал он, – зайдите ко мне тогда и выберите то из них, которое вам подойдет. А до тех пор работайте, но не являйтесь ко мне в приемные часы. Во-первых, я завален работой, а во-вторых, конкуренты могут отгадать наши намерения и повредить вам в глазах патрона. Мы с Камбасересом нарочно не перемолвились с вами сегодня ни единым словом и тем самым предохранили вас от опасности прослыть фаворитом.
В ту минуту, когда министр произносил последние слова, карета остановилась на набережной Августинцев. Молодой адвокат сердечно поблагодарил своего великодушного покровителя и стал громко стучать в дверь, так как холодный ветер уже подбирался под его одежду. Наконец старый привратник открыл дверь и, когда адвокат проходил мимо его каморки, крикнул охрипшим голосом:
– Господин Гранвиль, для вас есть письмо!
Молодой человек взял письмо, невзирая на холод, остановился и посмотрел на почерк при слабом свете уличного фонаря, фитиль которого грозил вот-вот погаснуть.
– Это от отца! – воскликнул он, беря свечу, которую не без труда зажег привратник. Он быстро поднялся к себе и прочел следующие строки:
