– Он соразмерил наказание с глубиной вашей покорности и бременем ваших грехов.
– Говорите, я ко всему готова. – Тут графиня возвела очи горе́ и прибавила: – Говорите, господин Фонтанон.
– Вот уже семь лет, как господин де Гранвиль совершает грех прелюбодеяния с наложницей, от которой у него двое детей; он растратил на содержание этой побочной семьи более пятисот тысяч франков, которые по праву принадлежат его законной семье.
– Я хочу во всем убедиться собственными глазами, – проговорила графиня.
– И не помышляйте об этом! – воскликнул аббат. – Вы должны простить, дочь моя, и молиться, чтобы Господь просветил вашего супруга, если только вы не пожелаете прибегнуть к средствам, предоставляемым вам законами человеческими.
Продолжительный разговор аббата Фонтанона с его духовной дочерью произвел в ней резкую перемену; проводив аббата, графиня появилась среди слуг чуть ли не с румянцем на лице и испугала их своей лихорадочной суетливостью: она велела подать карету, потом распрячь лошадей, за один час раз двадцать меняла приказания, но наконец около трех часов приняла, по-видимому, важное решение и уехала, поразив домашних внезапным нарушением всех своих привычек.
– Вернется ли барин к обеду? – спросила она перед отъездом у камердинера, с которым обычно не разговаривала.
– Не обещали быть, ваше сиятельство.
– Вы отвезли его утром в суд?
– Так точно, ваше сиятельство.
– А ведь сегодня понедельник.
– Понедельник, ваше сиятельство.
– Разве он бывает теперь в суде по понедельникам?
– Черт бы тебя побрал! – воскликнул слуга, слыша, как, садясь в карету, графиня сказала кучеру:
– На улицу Тетбу.
Мадемуазель де Бельфей плакала. Безмолвно стоя подле своей подруги, Роже держал ее за руку и смотрел то на маленького Шарля, который молчал, ничего не понимая в горе плачущей матери, то на колыбель спящей Эжени, то на Каролину, слезы которой походили на дождь, пронизанный светлыми лучами солнца.
– Да, это правда, мой ангел, – сказал Роже после продолжительного молчания, – в этом весь секрет: я женат. Но когда-нибудь, надеюсь, мы будем с тобой неразлучны. С марта месяца моя жена находится в безнадежном положении; я не желаю ей смерти, но если Богу будет угодно призвать ее к себе, она будет, мне кажется, счастливее в раю, чем на этом свете, – земные страдания и земные радости ей одинаково чужды.
– Как я ненавижу эту женщину! Как могла она сделать тебя несчастным? Однако этому несчастью я обязана своим блаженством.
– Будем надеяться, Каролина! – воскликнул Роже, целуя ее. – Пусть не пугает тебя то, что мог наговорить этот аббат. Правда, духовник моей жены – человек опасный по тому влиянию, которым он пользуется в конгрегации, но, если он попытается расстроить наше счастье, я сумею принять меры.
– Что же ты сделаешь?
– Мы уедем в Италию. Придется бежать…
В соседней гостиной послышался крик; вздрогнув, Роже и мадемуазель де Бельфей бросились туда и увидели графиню, лежащую без чувств. Когда госпожа де Гранвиль пришла в себя, она глубоко вздохнула, заметив возле себя графа и свою соперницу, которую она молча оттолкнула с выражением глубочайшего презрения.
Мадемуазель де Бельфей встала и хотела выйти.
– Вы у себя дома, сударыня, останьтесь, – сказал Гранвиль, удерживая Каролину за руку.
Граф поднял умирающую жену, донес до кареты и сел туда вместе с ней.
– Как вы дошли до того, что вы стали избегать меня, желать моей смерти? – спросила графиня слабым голосом, глядя на мужа с возмущением и болью. – Разве я не была молода? Вы находили меня красивой, в чем же вы можете упрекнуть меня? Разве я вам изменяла, разве я не была добродетельной и благоразумной женой? В моем сердце жил только ваш образ, ничей другой голос не ласкал моего слуха. Какой долг я нарушила, в чем отказала вам?
– В счастье, – ответил граф убежденно. – Вы знаете, сударыня, Богу можно служить по-разному. Иные христиане воображают, что попадут в рай, если станут ходить в церковь, читать «Отче наш», выстаивать обедни и избегать грехов. Таким христианам, сударыня, уготован ад, они не любили Бога ради него самого, они не служили ему так, как он того требует, не приносили ему никакой жертвы; несмотря на внешнюю кротость, они жестоки по отношению к ближнему. Они видят только закон, букву, но не сущность христианства. Так поступили и вы со своим земным супругом. Вы пожертвовали моим счастьем ради спасения своей души, вы были заняты молитвой, когда я приходил к вам с сердцем, преисполненным радости, вы плакали, когда своим присутствием могли бы вносить веселье в мой рабочий кабинет, вы ни разу не пошли навстречу моим желаниям.
– Но ведь ваши желания были преступны! – с жаром воскликнула графиня. – Неужели же, чтоб угодить вам, я должна погубить свою душу?!
– То была бы жертва, и у другой, более любящей, хватило мужества мне ее принести, – холодно сказал Гранвиль.
– О боже, ты слышишь его! – воскликнула она плача. – Разве он достоин молитв, постов и бдений, которыми я изнуряла себя, чтобы искупить его и свои грехи? Для чего же нужна тогда добродетель?
