– Сударыня, если вы хотите, чтобы я признался в том, что больше не люблю вас, у меня хватит жестокого мужества открыть вам глаза. Можно ли приказывать своему сердцу? Может ли одна минута изгладить память о пятнадцати годах страдания? Я больше не люблю вас. В этих словах такая же глубокая тайна, как и в словах «я люблю». Почет, уважение, внимание можно завоевать, потерять и вновь приобрести; что же касается любви, то я мог бы тысячу лет убеждать себя в необходимости любить и все же не пробудил бы в себе этого чувства, особенно по отношению к женщине, которая намеренно себя состарила.
– Ах, граф, я искренне желаю, чтобы ваша возлюбленная никогда не сказала вам этих слов, особенно же таким тоном и с таким выражением…
– Угодно ли вам надеть сегодня вечером платье в греческом стиле и отправиться в Оперу?
Внезапная дрожь, пробежавшая по телу графини, послужила безмолвным ответом на этот вопрос.
В начале декабря 1833 года, в полночь, по улице Гайон проходил седой, как лунь, человек, изможденное лицо которого говорило скорее о том, что его состарили несчастья, чем годы. Приблизившись к невзрачному трехэтажному дому, он остановился и внимательно посмотрел на одно из окон чердачного помещения, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Слабый огонек едва освещал это убогое окошко, где несколько стекол были заменены бумагой. Прохожий вглядывался в этот мерцающий свет с непостижимым любопытством праздношатающихся парижан. Вдруг из дома вышел молодой человек.
Бледный свет уличного фонаря падал на лицо любопытного; не удивительно поэтому, что, несмотря на позднюю пору, молодой человек приблизился к нему с нерешительностью, свойственной парижанам, когда они боятся ошибиться при встрече со знакомым.
– Что это! – воскликнул он. – Да это вы, господин председатель? Один, пешком, в этот час и так далеко от улицы Сен-Лазар! Окажите мне честь, позвольте предложить вам руку: сегодня так скользко, что мы рискуем упасть, если не будем поддерживать друг друга, – продолжал он, щадя самолюбие старика.
– Но, сударь, на мое несчастье, мне всего пятьдесят лет, – ответил граф де Гранвиль. – Такой прославленный врач, как вы, должен знать, что в этом возрасте мужчина находится в полном расцвете сил.
– Тогда остается предположить, что тут замешано любовное приключение, – продолжал Орас Бьяншон, – полагаю, вы не имеете обыкновения ходить пешком по Парижу. У вас такие прекрасные лошади…
– Если я не выезжаю в свет, – ответил председатель верховного суда, – то из Дворца правосудия или Иностранного клуба по большей части возвращаюсь пешком.
– И конечно, имея при себе большие деньги! – воскликнул молодой врач. – Но ведь это значит напрашиваться на удар кинжала!
– Этого я не боюсь, – возразил граф де Гранвиль с грустным и равнодушным выражением лица.
– Но, во всяком случае, не надо останавливаться, – продолжал врач, увлекая председателя суда по направлению к бульвару. – Еще немного, и я подумал бы, что вы хотите украсть у меня свою последнюю болезнь и умереть не от моей руки.
– Да, вы застали меня за подсматриванием, – проговорил граф. – Бываю ли я здесь пешком или в карете, я в любой час ночи замечаю в окне третьего этажа того дома, откуда вы вышли, чей-то силуэт; по-видимому, кто-то трудится там с героическим упорством. – Тут граф вздохнул, как бы почувствовав внезапную боль. – Я заинтересовался этим чердаком, – прибавил он, – как парижский буржуа окончанием перестройки Пале-Рояля.
– Если так, – с живостью воскликнул Бьяншон, прерывая графа, – я могу вам…
– Не надо, – сказал Гранвиль. – Я не дал бы ни гроша, чтобы узнать, мужская или женская тень мелькает за этими дырявыми занавесками, счастлив или нет обитатель этого чердака! Если я и был удивлен тем, что никто не работает там сегодня вечером, если я и остановился, то исключительно ради удовольствия пофантазировать, строя всякие нелепые предположения, как это делают праздные люди, когда замечают здание, внезапно брошенное в недостроенном виде… Уже девять лет, мой юный… – Граф, казалось, колебался, подбирая слова, затем, махнув рукой, воскликнул: – Нет, я не назову вас другом: я ненавижу все, что говорит о чувствах! Итак, вот уже девять лет, как я перестал удивляться старикам, которые занимаются разведением цветов, посадкой деревьев; жизнь научила их не верить в людскую привязанность, я же в несколько дней превратился в старика. Я хочу любить только бессловесных животных, растения и все, что принадлежит к миру вещей. Мне гораздо дороже танцы Тальони, чем все человеческие чувства, вместе взятые. Я ненавижу жизнь и мир, в котором я одинок. Ничто, ничто, – прибавил граф с таким выражением, что молодой человек вздрогнул, – ничто меня не трогает, ничто не привлекает.
– Но ведь у вас есть дети?
