— Нет, товарищ президент, не выявлено.
— Так что же вы ему тут сделали? Не на клизмах же он помолодел?!
— Нет... Тут целая программа. Ему… это… пуповину восстановили… и в плаценту, как в материнский живот…
— Иван Владимирович, — мягко промурлыкал Жокей (любил в присутствии высоких лиц так назвать президента, подчеркивая свою близость к нему и козыряя тем), — я сильно извиняюсь, что перебиваю, но, может, стоит позвать самого профессора? Он бы поведал обо всем более детально…
— Да, правильно, давай!..
Старый профессор вначале чуть не обмер от неожиданности, но потом оклемался и выглядел уверенно:
— Опыты базируются на основе медико-физических, невропсихологических и биометральных факторов…
— Стоп-стоп, — замахал руками президент. — Не гони свою пургу! Ты можешь просто и по-человечески объяснить, как деда омолодил?
— Да-да, простите, сейчас… — профессор достал носовой платок, вытер вспотевший лоб и продолжил: — Человек начинает стареть с того времени, как рождается. Мир — это данная Всевышним и испорченная человечеством плацента… Вот мы и попробовали возвратиться к первичности, к материнскому, так сказать, лону. Создали искусственную плаценту и поместили в нее пожилого пациента. Все термальные и прочие жизненно необходимые процессы контролировали автоматически. Пациент спал, а за период сеанса тело очищалось и аккумулировало запасенную энергию. Омолаживалось…
— А как он дышал?
— Так же, как и в животе матери, только, разумеется, искусственно…
— А что ел в том вашем пузыре?
— Необходимые витамины и питание подавались в плаценту… или, по-вашему, пузырь, через…
— Да знаю я эту плаценту не меньше вашего! — перебил президент профессора. — Мы с ветеринарами их последами называли…
Все уставились на профессора, но тот был сбит сравнением. Он помолчал, собрался с духом и продолжил:
— Человеческий пуп есть тайна, своеобразное соединение с миром. Через него, после специальных операций, мы и подводим необходимые пути питания и отбора отходов. Повторюсь, метод очень простой и естественный. Он повторяет то же, что делается в материнском лоне с ребенком. И термин, как понимаете, мы запрограммировали тот же…
— Ну а потом, через девять месяцев… что? — президент оживился.
— Все… — не понял профессор. — Останавливаем сеанс.
— И пуповину режете?
— Ну да, можно и так сказать. Соответствующие пути хирургически удаляются...
Вопросов больше не было. Почмокав, Мороз неожиданно предложил:
— А давай, профессор, мы и тебя омолодим. Голова, вижу, умная, а то еще кевкнешься, и медицина наша обеднеет!
Профессор неловко улыбнулся, а Бадакин вскочил и залепетал:
— Товарищ президент, ваша воля — закон, но прошу простить и понять… Сеанс чрезвычайно затратный в плане финансирования… Я бы сказал — мегазатратный…
— Понял… — вздохнул Мороз, снова чмокнул и приказал: — Покажите мне уже своего деда!
Пациента привел сам Бадакин. Дедом назвать его мог разве что младенец: выглядел он подтянуто и бодро. Увидев президента, обрадовался и чуть не бросился обниматься:
— Ива-ан Влади-имирыч, здрасте, ты ли это?
— Ну-ну, остынь! — буркнул на него Бадакин, но Мороз только улыбнулся:
— Ничего-ничего... Так как, мужик, ты себя чувствуешь?
— Жаловаться не на что...
— А мне доложили, что к девкам не пускают.
— Ну... енто можно и поправить.
Президент приблизился к пациенту, заглянул в глаза, похлопал по плечу и подытожил:
— Хорош, мать твою! — И через паузу: — Мне сказали, что ты мой земеля. И правда, из-под Лук?
— Ну а откуда ж?..
— А чем занимаешься?
— Теперя ничем… В энтой санатории отдыхаю. Спасибо вам и дохторам — и накормлен, и одет, и заботы нет!
— А до «санатории»?
— Так это... конюхом. Пасу, кормлю, а летом за бабу на весовой сижу...
— А не тяжело в таких годах за лошадьми бегать?
— Что вы, Владимирыч! До санатории, не сбрешу, не мог уже, думал бросать. А теперя вылюднел так, что и галопом совладаю!..
— Слышал, Жокей? — Мороз повернулся к помощнику. — Еще один наездник в нашем эскадроне! — довольно улыбнулся и хлопнул в ладоши, что означало — кончай базар, айда домой...
И снова он ночь не спал. А может, и спал, но вместо снов в голове крутились лабораторные ролики: плацента с мутной жидкостью, человек в ней... Точь-в-точь малое дитя в утробе роженицы. Только наружу какие-то шланги тянутся, а над ними десятки аппаратов, мониторов, ламп...
Только на третий день, изможденный размышлениями и нездоровьем, президент решился:
— Ну что, конюхи мои верные, готовьте свои плаценты. Была не была — буду омолаживаться! — Он оглядел вытянувшихся Жокея и Бадакина, повернулся к последнему и, прибавляя в голос грозности, спросил:
— А ты что это ко мне без лампасов приперся?!
Бадакин тихо выдавил:
— Товарищ президент, полковнику лампасы... не положены.
